Чтение онлайн

— Значит, плохо ей. Господи! — в страхе повторял Ванька и бежал по тропинке, прорезавшей поле высокой ржи. Яковлевна не поспевала за ним.

— Куда бежишь-то, куда бежишь? — ворчала она, задыхаясь и оставаясь позади.

А Ванька все бежал вперед, изредка показываясь из-за ржи и снова ныряя в ее высокие волны. Голова кружилась и от избытка ощущений, и от свежего душистого запаха поля. Деревня, где жил Ванька, находилась в одной версте от села Спасского. Белая церковь, облитая лунными лучами, светлела на темном горизонте, покрытом пронесшеюся тучей. Угрюмая расстилалась впереди Волга, кое-где светлея красными огоньками. Мокрая от дождя крыша школы блестела среди окружавшей ее зелени. Ванька взглянул на окна; в них было все темно, только в одном слабо мигал огонек. Яковлевна осталась позади, — ее даже не было видно. Ваня тихо толкнул дверь; она была не заперта.

«Господи, что-то будет!»- в страхе прошептал

он и, перекрестившись, вошел в школу. Прихожая была совсем темная; он ощупью прошел дальше. Вот классная, скамейки в порядке расставлены вдоль комнаты, повыше чернеет доска; лучи месяца проникают через окна и освещают картины из Св. Писания, развешанные по стенам. Все как прежде, везде тот же порядок. «Вот сейчас, сейчас… — трепещет Ванька, приближаясь к ее комнате. — Верно спит, — тишь-то какая!»

Действительно, ни один звук не будил мертвой тишины. Ваня слышал удары своего сердца. Он даже дыхание затаил.

«Должно быть лампадка теплится, — вдруг подумал он, вспоминая огонек в окне. — Яковлевна зажгла ее. Верно, спит. Я не разбужу, войду». А сердце все стучит. Уже несколько минут стоит он возле двери, не решаясь войти.

«Что это Яковлевна нейдет!» — думает Ванька, пугаясь тишины, и слышит в это время, как она отворяет наружную дверь, кряхтя и охая от усталости, и опять все погружается в тишину.

«Пошла спать к себе», — догадался он и стоит в ожидании чего-то. Где-то пол треснул. Ванька вздрогнул и вдруг быстро отворил дверь. Из общего полумрака глянул слабо мигавший огонек лампадки. Он беспрестанно мелькал, то почти потухая, то снова наполняя комнату тревожным, красноватым светом.

«Так и есть, лампадка горит», — думает Ванька и присматривается дальше.

Любимое кресло Лизы пусто; оно повернуто к окну, — точно еще недавно она сидела здесь, может быть смотря на ночь. Кровать стоит в углу, за занавеской, и там такая же тишина.

«Спит, спит, — решает Ванька и старается прислушаться к ее дыханию. — Небось умаялась, крепко заснула. — Душно. У него опять голова закружилась. Он присел на стул и снова слушает. — Хоть бы вздохнула, — мелькает у него в голове и чем-то томительным наполняется сердце. — А что, коли пойти да тихонько отдернуть занавеску, — вдруг приходит ему мысль. — Ведь давно не видал. Только бы поглядеть на нее. Авось не проснется. Да ведь сама звала. — Он решается привести свой план в исполнение. Бледный свет луны мелькнул в окно, озарив и Ваньку, и занавеску. — Теперь дело складнее выйдет, а то еще что уронишь в темноте. — Лампадка мигнула и погасла, наполнив комнату копотью и дымом. А Ванька тихо отодвигает занавеску. Вот кровать выделилась из темноты. Лиза, казалось, крепко спала, одеяло свесилось на пол. — Да, да, спит», — решает Ванька и любуется, какая тихая и спокойная она лежит.

«Ну, слава тебе Господи, знать непохудшало, коли спит. — Луч прокрался через окно и осветил спокойное, бледное лицо Лизы. — Усмехается, — продолжает Ванька рассматривать ее. — Знать что причудилось. — Он решается приблизиться. — Крепко спит, не разбудишь». — А луч все играет по красивому лицу ее и окружает его трепетным, таинственным сиянием. Коса выбилась из-под головы и, рассыпавшись, свесилась с подушки. Тишина мертвая; в селе ни звука.

Жутко становится Ваньке. Он решается чуть-чуть кашлянуть. — «Что это не двинется, — опять думает он. — Усмехнулась и лежит… Хоть бы словечко прошептала, хоть бы вздохнула. Нет, тихая… Да и не дышит», — вдруг в смертельном страхе подумалось ему.

— Лизавета Михайловна! — окликает он дрожащим голосом.

Не слышит. Опять он ее позвал, и снова та же мертвящая тишина. Все ближе наклоняется Ванька, бледный, глаза выпучил. Он близко приник в спящей, но она не слышит и только все усмехается… Ванька вскрикнул и упал к ее ногам.

Взошла заря, блеснули ее первые лучи, а Лиза лежала все с тою же улыбкой, словно не могла оторваться от сладкого сна. В оцепенении в ногах ее сидел Ванька, вытаращил глаза и застыл, не спуская взгляда с тихого, кроткого лица покойной. Он не страдал, — он ничего не мог чувствовать. Пришла Яковлевна на утро, увидала, в чем дело, и, шепча молитву, отошла к образу. Снова лампадка зажглась, начались приготовления. Но Ванька не видал всего этого; он смотрел на Лизу, ничего не сознавая и ощущая только что-то ужасное, что его придавило и уничтожило, — точно гора обрушилась. Он даже не слыхал, как Яковлевна вывела его из комнаты и посадила на крыльцо. Когда его вернули, Лиза лежала уже на столе, такая же кроткая, красивая, с тою же улыбкой на лице. И опять Ванька приковался к ней своими глазами. Входили люди, священник служил панихиду, но все это для него было где-то далеко, что-то совсем чужое. Он не замечал, как входившие шептали

о нем, как подошел было Василий к нему, но ушел, не сказав ни слова. Все это было где-то далеко, не здесь. Явился на минуту молодой Зыбин и, не совсем ловко себя чувствуя, под предлогом духоты, оставил школу. Бабы стояли возле покойной и тихо шептали между собой. Несколько ребятишек то молча, с любопытством, смотрели на нее, то принимались усердно выбивать земные поклоны. Явился гроб, и Лиза узнала счастье последнего покоя. Дьяконица, вся в черном, явилась с букетом цветов. Она плавно подошла к гробу и, подняв к небу глаза, что-то тихо начала шептать, изредка поднося к лицу платок и подолгу оставаясь в таком положении. Она забыла все обиды, нанесенные ей Лизой, и по христианскому обычаю пришла отдать ей последний долг. Цветы мягко ложились вокруг бледного личика покойной, и, казалось, она благодарила за эту память о себе, может быть даже просила прощения. Снова панихида, снова народ, наполнивший большую комнату школы, а затем ночь, псаломщик и слабое сияние свечи. А Ванька все у гроба стоит, не наглядится. Что-то чудное творится в его душе. Он и не думает, что завтра опять народ придет, священник, и унесут Лизу туда, куда она так боялась попасть. Но теперь ей хорошо, она усмехается от счастья и, может, даже Ваньку зовет туда же, где мир и покой.

«И Ванька туда же», — вдруг мелькает в его голове первая определенная мысль; он продолжает смотреть на нее. А она руки скрестила и, может, за него молится.

«Туда же, туда», — все крепнет его намерение и больше ничего пока он не может сознавать. Иногда доносятся слова псаломщика, но и это где-то далеко. Только одна Лиза лежит здесь покойная, счастливая. И вдруг он почувствовал что-то новое. У него вдруг горе явилось, он зарыдал и заплакал. До сих пор было одно оцепенение, — теперь легче стало. Звезды трепетали на небе, опять месяц заглянул на покойную, но окно было завешано, и ему не удалось повидать ее. Опять солнце взошло, но у Ваньки теперь была уже одна мысль, которая успела родиться и состариться в эту ночь. Он понял вдруг, что когда-нибудь ее унесут, что он останется один, и тогда-то его дума и скажет ему, как быть. Теперь Ванька сознавал, что он живой, не мертвый. Даже когда Яковлевна утром подошла к нему и предложила что-нибудь сесть, он отказался, — значит, все понял. Это снова увеличило его горе: «Я живой, а вон она-то лежит — не движется», — в отчаянии подумал Ванька, и прежняя мысль опять явилась откуда-то. Новые слезы, новые рыдания. Когда утром вся комната битком набилась народом, Ванька уже видел всех, смотрел, по не плакал. Он тщательно оберегал от них свое горе.

— Ишь, каменный, слезы не выронил! — донеслось до него во время панихиды, но он не понял этих слов. Все та же мысль вполне поглощала его. Гроб понесли в церковь. Светлый день провожал Лизу. Ласточки реяли над ней; где-то под небесами пел жаворонок. Сзади толпились народ и ребятишки…. Кончили, отпели, простились, закрыли гроб, а дума Ваньки не отвязывается даже в минуту последнего прощанья. Нет, тогда-то она вдруг представилась ему вполне неизменной и законченной. Понесли на кладбище, зарыли… Лизы нет, осталась могила… И народ разошелся… А с верху льются те лучи, которые любила она; они и Ваньку ласкают. Береза что-то шепчет и словно плачет, роняя с листьев капли минувшего дождя. Тихо на кладбище, хорошо. Ванька прильнул лицом в сырой земле и не встает, все прислушивается, не скажет ли чего покойная. Волчок лежит возле; он нашел своего друга. И вдруг все мысли, которые высказывала Лиза, припомнились Ваньке; словно он услыхал их, все крепче прижимаясь к могиле.

«Люби людей, — твердила покойная, — и живи для них». Он вспомнил это, но не мог их любить. «Прости, родимая!» — шепчет он. «Если одного праведника найдешь, люби за него всех», — опять долетают до него ее последние слова, но он никого не нашел и никого не любит. «Если к другим ненависть будешь иметь, себя возненавидишь», — слышится ему, но теперь уже все равно. Он целый день пролежал на кладбище; уже и солнце зашло, небо потемнело, и месяц осветил холмик, под которым лежала Лиза, а Ваньке все-то припоминается, и что-то странное происходить в его голове; все мысли заканчиваются тою же одной, которая столько раз уже являлась ему.

«Да, нынче, нынче, — твердит он горячими губами. — И Волчок тоже», — добавляет Ванька, смотря на своего старого друга.

— Прости же, прости, родимая! — твердит он и целует рыхлую землю, влажную и от вечерней росы, и от его слез. Он встал. «Сейчас, сейчас!» — упорно преследует его мысль. Ванька отошел от могилы и оглянулся; она резко выделялась на зеленом ковре своим угрюмым, безжизненным видом. Луна освещала ее. Ванька это заметил.

«Ласкает ее, — весь в слезах думает он и дальше бежит. — Зайти к ней в последний раз», — решает Ванька, проходя мимо школы, и отворяет дверь. Яковлевна окликнула его из своей коморки.