Московская плоть
Шрифт:
Этой ночью воздушные массы никуда не перемещались, а облепили здание музея плотной чернотой, зацепившись за него, словно улетевший с бельевой веревки байковый халат за ветку ясеня под балконом. В зале № 21 горел свет, но в окнах отражались только экспонаты и аукционист с шарфом, плотно и высоко намотанным на шею.
– Пора начинать! – потребовал аукционер со стороны лондонских. – Я не вижу причин тянуть время из-за чьей-то расхлябанности.
– Вы правы, господа, – молвил с поклоном Бомелий, – примите самые искренние извинения.
Московские обернулись к нему в недоумении,
В небольшом зале под номером 21 висел удушающий аромат модного парфюма. Источник этого фимиама крылся в продюсере Свириде Кучинегове, стоявшем у окна со скрещенными на груди руками. Напротив него в дальнем конце зала переминался с ноги на ногу Вечный Принц. Лондонские аукционеры пришли в масках, и это раздражало московских. Белесый, как лунь, аукционист уже едва шевелил пересохшими губами, а рука его, державшая навесу молоток, затекла.
Шел третий час торгов. Противники изрядно устали. Произносимые аукционистом числа давно израсходовали все придуманные для них названия. Оглашалась только степень. Обстановка накалилась до крайности. Лондонские потребовали удалить из помещения Кучинегова вместе с его ароматом, усмотрев в этом казусе диверсию. Пошарив рукой в кармане, Бомелий извлек ингалятор и, вдохнув, сказал:
– Господин Кучинегов, у меня сейчас начнется приступ астмы. Покиньте помещение. Что вы, в самом деле, тут устроили? Идите продюсируйте…
Кучинегова удалили, но смрад остался. Зато Бомелий находился теперь вне поля зрения аукционеров. Белесый аукционист вращал головой справа налево и обратно, потому на стоящем в отдалении Бомелии взгляд не фокусировал.
С каждой минутой становилось все более очевидным, что деньгами спор за лот решить не удастся. И у акционеров сдали нервы: они кинулись мутузить друг друга. Драка могла бы вполне сойти за субботний сшиб фабричных «стенка на стенку», если бы на карту не было поставлено реноме московского комьюнити, подпорченное подменой Москвы, и, как следствие, его выживание.
За поднявшимся гвалтом в грандиозной рукопашной свалке никто не услышал металлического скрежета оживших старых доспехов. Меж тем арбалеты были наведены на цели и ждали команды Бомелия, по которой аукционеры непременно должны были повернуться грудью к стрелкам. И слово, то самое, единственное, которое могло остановить не только схватку, но и течение жизни обоих комьюнити, прозвучало как гонг, как набат:
– АЛМАЗ!
Это слово, уже много лет державшее в постоянном напряжении московских и лондонских, заставлявшее замирать и переходить на шепот, прислушиваясь к шагам за спиной, с риском для выживания перлюстрировать всю переписку между спецслужбами и даже электронную почту жителей обеих столиц – Лондона и Москвы, – произвело ожидаемый эффект. Аукционеры вскинулись, развернулись к Бомелию и стрелкам и замерли, словно громом пораженные.
Единственное, что успел сделать царевич, это закрыть собой Марью, Мать ночной Москвы. Придавленная его еще теплым телом, она видела,
Не успел Бомелий рыпнуться в сторону сейфа, как был подхвачен поперек туловища бдительным полковником дядей Женей. Взвалив заказчика на плечо, выходя из музея, полковник пожал руку охраннику – бывшему однополчанину – и вынырнул со всей своей гвардией на поверхность Москвы, пройдя через подземный ход.
– Получил, жиртрест?! – приговаривал на бегу Император, вспоминая свой точный выстрел в грудь председателя Фонда. – Пацан сказал – пацан сделал! SEO ему, видите ли, не нужно. Всем нужна оптимизация, а ему – нет… Позвонят они мне… Звоните теперь… в рынду!
– Архив! – стонал плотно стиснутый заказчик.
– Про архив разговора не было, – отвечал на ходу дядя Женя.
– На бюджетников ссадили! – плакался Вечный Принц, зарываясь лицом в шею полковника.
– Не интересует. Гонорар оговорен.
– Нет-нет, не волнуйтесь по поводу гонорара. Это я о своем…
Аккуратно переступая через поверженных аукционеров, легкой пружинящей походкой барса в зал вошел китайский повар Сяу. Вскрыв сейф со сноровкой профессионального медвежатника, он извлек из его стальных недр архив Ундольского, спрятал трофей на груди под френчем и так же тихо вышел, никем не замеченный. Почти никем. Если не считать кем-то дрожащего белесого аукциониста, забившегося под стол с судорожно прижатым к впалой груди молоточком и гримасой ужаса на лице.
Мать ночной Москвы, выбравшись из-под груды остывающих тел, задыхаясь от слез и ярости, шагала по заснеженной столице и один за другим срывала строительные чехлы со старых особняков. Освобожденные от лжепокровов, выстреливали, как пружины, в предрассветное московское небо зеркальные, обращенные в себя ПРА-напорные башни бизнес-центров и элитных многоэтажек. Интересно, заметят ли москвичи подмену? И если заметят, то как скоро? И что потом случится? Выйдут ли они на заснеженные площади бесплатно протестовать или останутся сидеть по домам, утешая себя тем, что новые бизнес-центры – это новые рабочие места? Так им, хомячкам, и надо! Мутная волна злорадства поднималась в ней.
Наперерез Марье летела в распахнутой шубке, не щадя высоких тонких каблучков, Люся, не дождавшаяся своего возлюбленного. Мать уткнулась в ее плечо и разрыдалась. Люся прижимала подругу к себе, гладила по пепельным волосам, нашептывала какие-то слова утешения, еще не понимая, что эту боль предстоит пережить ей самой. Но девушка была полна другим. И она не знала, как к этому отнестись.
– Маша, у меня будет ребенок! Только я не знаю, от кого: от Боба или от Пети… Что мне делать?!
Люся терялась в догадках, а вот Мать поняла сразу. Собственно, вариантов и быть не могло. Мать уловила щекой теплую пульсирующую плоть над шарфом подруги и, зажмурившись, нежно отхлебнула.