Московская плоть
Шрифт:
– Почему ты спрашиваешь об этом? – Малюта впервые задумался о том, почему этот вопрос не возник у него самого. Он сделал эту запись в книге по просьбе колдуна во искупление своей вины перед ним.
– Позволим себе предположить, что наш дражайший Бомелий, интриган и отравитель, явился сюда уже приобщенным. Лондонскими, как ты понимаешь. А потом легализовался, попросив тебя повторить процедуру.
– Мы не можем опираться на домыслы.
– Хорошо, приоткрою тайное, чтобы сделать его явным: я имею сведения из достоверных источников, что Бомелий отправлял
– Ну, со своей долей он волен делать все, что ему заблагорассудится.
– А если иметь в виду, что для Бомелия лондонская органика валидна? И кстати, ты никогда не задумывался, отчего это в останках твоего босса ртуть нашли? И в его любимой голубой чаше?
– Я могу поинтересоваться этим «достоверным источником»?
– Это сэр Джером Горсей.
– Торговец оружием? Клеветник и прохиндей?
– Не более, чем любой другой поживший в Москве иностранец. Имеет право на собственный взгляд.
– Если на то пошло, ты тоже по всему миру мотаешься. А откуда у тебя абсорбент? Это ведь лондонская разработка.
– В общем, ты спросил, я ответил. А ты – услышал или не услышал, – проигнорировал обращенный к нему вопрос собеседник.
Добрею, это – скверно. Наверное, потому, что давно живу, подумал Параклисиарх. Выродков ушел, оставив в офисе запах пороха, а в душе Параклисиарха – разлад. Перед тем как учинить шмон в музее, он все-таки решил поговорить начистоту с Вечным Принцем. Бомелий тянул лямку в холдинге ЗАО МОСКВА в ранге второго лица, равного Параклисиарху. Но его Митрофания регулировала все денежные потоки. Да, это был самый сильный противник, если, конечно, верить Выродкову. Параклисиарх рискнул идти ва-банк. Любые маневры все равно не укроются от зоркого ока матерого интригана. С тяжелым сердцем Малюта взял телефон и набрал нужный номер.
– Есть разговор. Я сейчас зайду, – сказал он Вечному Принцу и отключился.
Сколько раз втолковывал ему Выродков, что с противником следует разговаривать только на своей территории, чтобы иметь преимущество в маневре!
Бомелий возлежал на шитых золотом подушках и курил кальян.
– Астма, говоришь? – завелся с порога Параклисиарх.
Колдун ненавидел Малюту еще с тех пор, когда тот пытал его на дыбе. Ну да – незадача вышла: кто-то шустрый подсуетился и перехватил его, Бомелия, переписку со Стефаном Баторием и донес о том Иоанну, уже видевшему в поляках реальную угрозу Москве.
– Это травки, дружище, – миролюбиво ответил Вечный Принц. – Я же травник, аптекарь. Ну, ты в курсе. Поправляю здоровье, утраченное на дыбе и в пламени.
– Травка, кокаин… Чем еще лечишься, песья твоя голова?
– На воды собираюсь.
– В Европу? В Баден-Баден?
– В Кисловодск, – дурашливо дразнил Параклисиарха Бомелий. – Вы скучно живете, дружочек! Нет в вас здорового задора…
Это попахивало откровенной оппозицией, если не изменой. Параклисиарх нависал над щуплым Бомелием и силился прочесть в его глазах страх. Но противник выглядел невозмутимым и даже расслабленным.
– Ну что – сильно обиделся? Так сильно, что чуть не отпил избранную Мать ночной Москвы, превратив торжественную
– Пфуй! Что за вульгаризмы, любезный? Ведите себя пристойно.
Похоже, каяться колдун больше не собирался.
– Что ты планируешь учудить на этот раз? На аукционе?
– Не понимаю, о чем речь. И вообще мне не нравится этот тон.
– Тебе только тон, а мне – твои закулисные фортели. Что ты удумал?
– Да как вы смеете?! Я столько раз рисковал здоровьем, жизнью, наконец, что однажды ею даже поплатился! – возопил возмущенный колдун, обиженно дрожа усами. – Уж так ты меня пытал квалифицированно и самозабвенно!
– Хватит кривляться! Ты прекрасно знал, что поляки уже входят в силу и представляют реальную угрозу для Москвы! Однако снюхался с Баторием.
– Да с чего ты взял, что это была угроза?! – перешел на привычное «ты» Бомелий. – Неужто сопредельная плоть опасней лондонской? Или, скажем, мигрантской? Сопредельную легче ассимилировать, это мог быть наш стратегический резерв на все времена. Ты убогий дурачок, Малюта. И вообще, с какого это перепою тебя волнует смертная власть? Или твой босс Иоанн был чем-то лучше Батория? Или Иоанн был не душегубом?
Параклисиарх никогда не задумывался об этом аспекте сосуществования комьюнити со смертной властью, а потому предпочел уйти от ответа. А вот перепоем его попрекать не следовало. Он всегда диетически дозировал органику. Не злоупотреблял никогда. И почему-то сегодня его уже второй раз называют дурачком. Причем разновекторные, но почти равноприближенные члены комьюнити. Параклисиарх разозлился вконец и предъявил главный козырь:
– Бомелий, а кто тебя приобщил на самом деле?
– Да ты же сам и приобщил! Аль запамятовал?
– Да ладно… Сдается мне, что ты нагло использовал мое раскаяние перед твоей казнью, аптекарь.
Ах, как нехорошо! – думал Бомелий. Что ж ты, дурачина, сам себе приговор подписываешь? Впрочем, сам или не сам, а дело было уже решенным. Момент приобщения был самым слабым звеном в истории появления колдуна в московском комьюнити.
– Не ваше собачье дело! Раньше надо было досье собирать!
Нельзя быть таким доверчивым. Никогда, никогда обиженный тобой не станет тебе искренним другом, как бы ты ни раскаивался, как бы ни облагодетельствовал его, стремясь загладить нанесенную обиду. На почве, удобренной благодеяниями, прорастает не благодарность, а совсем другие плоды – ядовитые. Нет ничего обременительней, чем жить с чувством вечной благодарности бывшему мучителю. А я ему тут о чести и патриотизме толкую, ругал себя Малюта.
– Капиталы за границу переводишь, я слышал.
– Клевета! Гнусные наветы!
– Ну, предъяви тогда.
Бомелий, ожидая разговора с сановным секьюрити, даже не надеялся на такую удачу. С выражением оскорбленной невинности на лице, он вскочил с нагретого лежбища.
В глубине кабинета имелся вход в тайное хранилище. Бомелий подвел Малюту к стене с барельефом и потыкал кнопки на пульте. Лепная рама, в которую был заключен барельеф, подалась назад, обнажив вход.
– Прошу! – картинно простер руку Бомелий.