Морок
Шрифт:
Зарабатывали оба, и совместный бюджет, позволял им выкраивать что-то на приобретение таких полезных вещей обихода, как холодильник, а после пылесос. Потом решили остановиться и копить на свадьбу. Дата была условно размытой, ориентировочно предполагался конец октября. Постель их не остывала, как и они сами. Молодые, полные сил, задора, отдавали друг друга себя, также горячо и неистово, даже без тени намёка на привыкание. И всё было бы безоблачно, если бы…
Как-то, за ужином, Вика вдруг спросила:
— Вадик, скажи, что тебе снится?
Вадим вздрогнул. Вопрос ударил по чему-то глубинному.
— Что снится?
— Я только сейчас неожиданно вспомнила… — продолжила Вика. — Ты сегодня стонал ночью. Во сне. Несильно так. Два раза через промежуток. Хотела тебя растолкать, но ты вроде как успокоился.
Зорин побледнел. То самое глубинное приобрело форму догадки. Неужели? Но Вадим не помнил сон.
— Мало ли… Наверное, кошмар, какой привиделся. Я не запоминаю сны. Ты, Вик, толкай меня, если что… Я, случайно, не храплю? — Улыбнулся он, пытаясь всё обратить в шутку.
Вика пожала плечами.
— Не помню, чтоб ты храпел.
Случай этот, вроде как замялся, и эта тема больше не поднималась. Пока… Пока Зорин не был разбужен Викторией, спустя, пожалуй, неделю после того разговора. На этот раз сон был очевиден, и забыть его Зорин не смог бы, даже если б захотел. Изрытая взрывами земля ещё теплилась, и была густо усеяна беспорядочно вывернутыми телами, на многих из которых не хватало… Рук, ног, голов. Огневая поддержка пришла не совсем вовремя. А когда всё-таки пришла, и тяжелые орудия заговорили в полную силу, это показалось адом и для «чехов» и для его отряда, вернее того, что осталось от его отряда. Артиллерия сметала и чужих и своих, оставляя на обстреливаемом секторе рваные отметины от снарядов, и фрагменты человеческих тел. Прорыв боевиков захлебнулся. Его отряд погиб, выполняя нелёгкую задачу. И он погиб вместе со всеми. Он видел себя со стороны, лежащим в какой-то неестественной позе. Глаза безжизненно и немигающе были устремлены вверх, а вокруг рядом лежали тела тех, с кем он недавно отбивал вражескую атаку.
— Что? — К телу вернулась подвижность и осознание настоящего.
Вика отпустила плечо.
— Ты стонешь, Вадим! Что тебе снится?
Он молчал. Виктория упрямо ждала ответа.
— Падал, — начал врать он. — С большой высоты падал. Ужас, как неприятно.
— Да? — Викин голос звучал разочарованно. — Ты стонал не как от страха, а как… Словно тебе тяжело. Тяжело на душе.
— Наверное, всё-таки, испугался, — продолжал выкручиваться Зорин. — Падать и во сне не очень-то шоколадно. Спасибо, что прервала моё падение. А то бы шмякнулся, костей не собрали.
Он, как обычно пытался отшутиться, а в голове свербила мысль: «Надо что-то делать с собой. Если эта хрень стала возвращаться, дальше будет хуже. Режим свой давно забросил. Успокаивающее не пью. Вот и дало снова знать»
Рассказать всю правду Виктории как-то не очень хотелось. Рассказывать о войне, дело было не лёгким и уж, совсем не приятным. Хотя Вика всё же наступала, быть может, невольно, на старые мозоли. Как-то раз, поинтересовалась, между прочим, а где именно, Вадим служил. Видимо, по лицу Зорина было заметно, что тема армии не является для него, предметом досужей гордости.
— А-а-а… — отмахнулся тогда он, делая пристыженный вид. — Всю службу штаны протирал в штабе. Даже вспомнить нечего. Такая ботва…
В другой
— Вадик! — округлила она глаза. — Ты же седой!! У тебя целая прядь седых волос. Вадим?!
«Чёрт бы побрал эту прядь», — подумал Вадим.
В голове не было подходящего ответа, и он опять решил съехать на юмор.
— Возвращался как-то раз под ночь мимо кладбища. А та-ам… Мёртвые с косами стоят. И тишина! Ну вот, с тех пор и седой.
И как Виктория не пыталась настроить его на серьёзность, Вадим снова и снова выдавал смехо-курьёзные версии происхождения седины. Наконец, махнула рукой, надула губки, обиделась. Ненадолго. Вадим сумел быстро вернуть ей расположение духа.
Но на каждый случай не отшутиться, и теперь, когда война вернулась в сон, необходимо было что-то решать. Правильно бы было всё рассказать Вике и вместе бороться с этим явлением. Было бы проще и легче. Но Зорин понимал, что упустил момент. Он долго молчал, он долго кривил и врал. А сейчас, откровение послужит поводом для упрёков. Вчерашняя ложь расцениться как недоверие. Недоверие ей, без пяти минут жене. Надо было что-то решать, и Вадим начал незаметно от Вики, заваривать на ночь пустырник. Стакан с настоем Вадим до поры прятал, а потом втихоря выпивал. К спортивно-спартанскому режиму, Зорин уже возвратиться не мог, поскольку график работы охранника (сутки через двоё) полностью исключал этот режим. К тому же сейчас он был не один, а расписанные часы для сна и приёма пищи, были сдвинуты на так и сяк. Оставалось уповать на успокаивающий эффект трав, на что Зорин и уповал. Пока не случилось, то, что случилось.
— Почему ты мне раньше ничего не говорил?
Вика чувствовала и раньше, что за его шутками и отговорками кроется нечто серьёзное, что Вадим не хочет оглашать. «Рано или поздно всё равно узнаю». — Решила про себя женщина. И вот узнала. Крик, нечеловеческий дикий, звериный, заставил её волос шевелиться, а душа оборванной струной ушла в область пяток. Сердце испуганной птицей билось в груди. Она ждала объяснений. И рассказы про падения её не устраивали.
Наконец она услышала то, что во многом объясняло поведение Вадима.
— Почему ты раньше ничего не говорил, Вадик?
Вадим почти успокоился. Напряжение отпустило его, а на смену пришла внутренняя пустота. Пальцы уже не дрожали, но кисти оставались напряжёнными.
— Потому что не считал, и не считаю своё прошлое лёгкой разговорной темой. Мне тяжело вспоминать и трудно говорить, поверь мне, Вик. Эта болячка, которой не хвастаются, и если бы не эти сны… Ты бы ничего не узнала.
— Теперь мне ясно, в каком ты штабе сидел, и откуда у тебя седина не по годам. — Задумчиво протянула Виктория.
— Теперь тебе ясно. — Согласился Вадим.
Он ждал от неё взрыва эмоций, упрёков, обвинений. Обвинений вполне обоснованных, ведь он должен был предупредить. Но не сказал, потому что понадеялся на русское «авось».
Вика молчала, уставившись в абстрактную точку, она о чём-то думала. Наконец вскинула на него взгляд.
— Вадим, я понимаю, твоё прошлое — это твоё личное. Это твоя боль. И право молчать об этом у тебя есть. Никто не спорит. Прости, что если своим бабьим любопытством пыталась вытянуть из тебя эти воспоминания. Но Вадька… Так же тоже нельзя. Ведь ты же меня чуть дурочкой не сделал!