Чтение онлайн

— Хорошо, скоро займемся.

— Какое скоро? — заводится с пол-оборота ребенок. — Вы туда спуститесь, б... блин!

— Горелый.

— Что?! — Тенник поворачивается ко мне, в желтых глазах совершенно человеческого разреза, но без белков, пульсируют кошачьи зрачки.

— Блин, говорю, горелый. А также кочерга. Ядреная. Мы тебя услышали. Тебя кто послал, староста нижних?

Тенник аж давится вафлей от моей проницательности. Интересно, где достали такого молоденького мальчишку. И зачем. И с какой поры нижние вот так вот по-простому

отправляют к нам курьеров с ценными указаниями. И кого звать на зачистку, дело грязное, муторное и неблагодарное. Много интересного принес малолетний когтистый тенник. Или я как-то проснулась в неполной памяти?

— Вот что, любитель блинов. Допивай чай и отправляйся к своим, скажи — все сделаем. На Альдо обиду не заковыривай. Он, конечно, сволочь — но он ветку чистить и будет, сам знаешь.

— Мне велели с вами пойти.

— Зачем? — Брови Хайо ползут вверх, скрываются под челкой, там и остаются. У него вообще очень выразительная физиономия, и рожи он строит мастерски. Сейчас на его лице написано горькое сожаление о том, что Хайо не позволил белобрысому обидеть тенника так, что тот смылся бы. Тенник, разумеется. Альдо мы как-нибудь переживем.

— Я слухач, — гордо заявляет мальчишка.

Я приглядываюсь к нему — тощий, долговязый, в затрепанной одежонке не по размеру. Возраст, конечно, не определишь, но по нашим меркам — лет пятнадцать. Мордочка с острыми чертами слегка чумазая, но очень симпатичная. Длиннющие нечеловеческие пальцы, когтей сейчас почти не видно, только самые краешки. Волчонок с кошачьими лапами. Забавная зверушка и живучая, на первый взгляд. Но тащить его на зачистку?

— Как тебя зовут?

— Кира, — отвечает тенник.

Повисает многозначительная пауза. Про Киру-слухача мы слышали множество легенд, баек и сплетен. Весьма лестных, надо сказать. Самого ни разу не видели — слишком деловой он был, не снисходил до нас. И уж никак в них не вписывался строптивый подросток вида «я начал жизнь в трущобах городских». А имена у тенников не повторяются — прописная истина.

И чужим именем назваться не посмеет никто.

— Да нет, не можешь ты быть тем самым Кирой, — лениво говорит Лаан.

— Я? Да, блин... — взвивается мальчишка, подскакивает, роняя кружку.

— Горелый. — Хайо усмехается. — Ну и куда с тобой таким идти? Дергаешься, как блохастый.

— Не верите — идите сами. — Кира вспоминает про профессиональную часть и садится, демонстративно медленно поднимая кружку и водружая ее на стол. — Вот я посмотрю, что от вас оглоеды оставят...

Меня пробирает дрожью, Хайо приоткрывает рот и так и застывает.

— Еще и оглоеды. Все лучше и лучше, — басит Лаан. — Радуешь ты меня, дитя городских джунглей.

— Ну а я про что...

— Ладно, Кира. Если ты не будешь драться с Альдо и вообще дергаться, пойдешь с нами. А сейчас — пойдем-ка со мной, пошепчемся, — говорю я.

Тенник покладисто идет за мной в комнату напротив студии. Сейчас это здоровенная, квадратов

на сорок, гостиная. Кожаные кресла, широкий диван, всякая прочая европейского вида мебель, на стенах какие-то гобелены, икебана...

Я сажусь на диван, смотрюсь в зеркальный шкаф напротив. Круглая физиономия, длинные светлые волосы, джинсы и белый свитерок в облипку. Забавно. Черт лица мне не видно — далеко, но это и не самое интересное. Нос, рот, глаза на месте — и достаточно. Тенник усаживается рядом, вплотную, и кладет лапу мне на бедро. Рука горячая — чувствуется даже через плотную ткань. Поворачиваю к нему лицо — он усмехается, демонстрируя тонкие острые кошачьи зубы, наклоняется, прижимает лоб к моему виску.

Тепло. От него пахнет морской солью.

Не такой уж он и юный, слухач Кира. Я удивляюсь, как ловко он нас всех провел, притворившись мальчишкой. Или не притворившись — среди тенников есть и те, кто меняет не внешность, но возраст. Сейчас это — взрослый, уверенный в себе мужчина. Даже слишком, пожалуй, уверенный — рука уже у меня на плече, и пальцы спускаются по груди, а зубы прикусывают шею.

Я вздрагиваю от удовольствия, потом смотрю на настежь открытую дверь.

— О чем шептаться-то будем, — мурлычет он, опрокидывая меня. — О делах?

— Дверь закрой, войдут...

— Не войдут. — Обе лапы уже под моим свитером, когти царапают соски, и мне это нравится. — Не дергайся...

Ехидна, кошара паршивый, ругаюсь я про себя, но закрываю глаза и притягиваю его к себе.

Через сколько-то минут — или часов — бешеной скачки мы откатываемся друг от друга, насколько позволяет диван. Я облизываю искусанные губы и с трудом сдвигаю бедра, ощущение такое, что по мне проехался поезд. Когтистый и зубастый поезд с хорошей потенцией. Кира валяется на боку, смотрит на меня — опять выглядит совсем ребенком, и мне делается как-то неловко. Тоже мне растлительница малолетних...

— Так о чем ты хотела говорить? — «Малолетний» совсем не похож на жертву, скорее на кота, дорвавшегося до горшка сметаны.

— О делах, — вспоминаю я его насмешку.

Кира потягивается. Фигура у слухача — одни слезы, ребра и ключицы торчат, как у жертвы блокады, живот прилип к позвоночнику. Таких всегда хочется откармливать, отмывать и вязать им толстые теплые свитера. Но если верить хотя бы трети слухов, у этого тенника свитеров должна быть коллекция, а котлеты ему обеспечены в половине домов Города.

— Ну?

— Почему прислали тебя?

— Потому что там совсем погано. Оглоеды и не только.

— А что ж раньше?..

— А раньше и просили. Альдо послал.

Я тихо, бессвязно вою, жалея, что врезала красавчику только один раз. Временами Альдо бывает умницей и солнышком. И на зачистках выкладывается так, что потом неделями ходит бледный и полупрозрачный. Но на любое дело его нужно тащить за шкирку и пинками.

— Ну кто ж к нему по таким делам обращается-то? С ума сошли?