Миленький ты мой...
Шрифт:
Выйдя из серенького пежо и кивком головы поблагодарив шофера, она оказалась у дверей высокого здания, на крыше которого возвышались огромные буквы, складывавшиеся в название известной вечерней газеты. Таня не отдавала себе отчета в том, зачем здесь оказалась, но двигаясь словно автомат, вошла в широкий вестибюль со швейцаром у входа.
Готовясь к своему скоропалительному побегу, она натянула на себя первое, что попалось под руку — синие брюки, широкий свитер Марселя и клетчатую куртку с капюшоном; на ремне, перекинутом через плечо, болтался фотоаппарат в коричневом кожаном футляре. Понимающе ее оглядев, швейцар подошел к ней и вежливо
В коридоре второго этажа ее чуть не сшиб с ног растрепанный рыжий парень с целой кипой бумаги в руках. Извинившись, он взглянул мельком на аппарат, произнес тот же номер, что и швейцар минуту назад, и, схватив Таню за руку, потащил ее за собой. Ей было абсолютно все равно, что бы теперь с нею ни произошло, и Таня нисколько не сопротивлялась, когда он почти втолкнул ее в комнату, на двери которой красовалась табличка все с тем же магическим номером.
Стены крохотного кабинета, в котором она оказалась, были сплошь залеплены черно-белыми фотоснимками, так, что не было никакой возможности разобрать цвет обоев, да и были ли они вообще. За столом у окна примостился крошечный человечек в синих нарукавниках, просматривавший на свет отснятую и проявленную пленку.
Неожиданное вторжение отвлекло его от этого занятия, и он удивленно уставился на оторопело топтавшуюся в дверях Таню. Она не смогла разобрать ни единого слова из того бурного потока, который он на нее обрушил. Когда человечек на секунду замолк, чтобы перевести дух, ей наконец-то удалось вклинить заученную фразу, извещавшую благодарных слушателей о том, что она не говорит по-французски.
Хозяин феноменально захламленного кабинета взглянул на Таню с резко возросшим интересом и молча поманил ее коротеньким, почти квадратным указательным пальцем к своему письменному столу. Постучав ногтем по футляру ее аппарата и кивнув в сторону снимков, облепивших стены, он выжидательно протянул руку.
Вероятно, он принял ее за репортера какой-нибудь иностранной газеты, пришедшего к нему предложить в номер свои материалы.
Тане не оставалось ничего другого, или навсегда захлопнув за собою дверь, выскочить из комнаты, или достать из сумки те несколько фотографий, которые она прихватила, убегая из дома Бовилей. Последнее казалось ей невероятно глупым, но, зная, что все равно не сможет попасть в ситуацию, худшую, чем вчерашняя, она, испытывая почти мазохистское удовлетворение от предстоявшего ей очередного позора вложила свои снимки в протянутую руку. Дальнейшие события развивались столь стремительно, что Таня смогла опомниться, только оказавшись снова на тротуаре перед входом в редакцию, с бумажкой в руке, на которой был записан какой-то адрес.
Минут пять человечек рассматривал фотографии, потом вскочил, что-то возбужденно лопоча и размахивая руками. Тыча Таню куда-то в бок, он кричал ей в ухо, очевидно, считая, что количество децибел способствует лучшему взаимопониманию:
— Итальен? Англез? Шпрехен зи дейч?
— Рюс, — стараясь его перекричать, прорвалась, наконец, Таня.
Человечек удивленно вытаращил глаза.
— Совьетик? —
— Нон, — рюс, — уточнила Таня.
Словно боясь, что у него их отнимут, коротышка схватил со стола Танины снимки и выскочил из комнаты.
Таня опустошенно опустилась на единственный стул с рваной обивкой. В комнате нестерпимо воняло химреактивами; может быть, из-за этого, или из-за выпитого накануне, а то и из-за всего, обрушившегося на нее в течение последних суток, в горле у Тани колом застрял горький комок, который она никак не могла проглотить… В чужом пиру похмелье… почему-то вспомнилась ей невеселая русская поговорка.
Хозяин кабинета не возвращался подозрительно долго. Ежеминутно скрипучая дверь приоткрывалась, и в образовывавшуюся щель просовывались любопытные физиономии, оценивающе оглядывавшие Таню и, произнеся очередную, таинственную для нее, фразу, скрывались, чтобы уступить место следующему персонажу. Таня усмехнулась, решив, что за дверью, вероятно, образовалась длиннейшая очередь, как в лавчонке поселка, где она выросла, в те дни, когда туда привозили макароны или муку.
Она уже собралась было уйти, но хозяин крошечной комнатки едва не сбив ее с ног в дверях, крепко вцепился ей в руку и втащил обратно в свое логово. Он вырвал из рук недоумевавшей Тани фотоаппарат и подхватив со стола коробочку с пленкой, скрылся со своей добычей в соседнем чуланчике, отгороженном от основного помещения плотной черной занавеской. Через минуту он вылетел оттуда и всучил Тане уже заряженный фотоаппарат.
Потом написал на клочке бумаги незнакомый Тане адрес и выразительно показал на часы. Таня с трудом поняла, что должна быть на месте через полчаса и отснять там какие-то события.
В этот момент в комнату вошел молодой человек лет тридцати, поздоровался кивком головы, взял в углу фотовспышку на длинном штативе и, когда Таня, как зомби, направилась к выходу, неторопливо последовал за ней. Теперь они рядом стояли на залитом солнцем тротуаре. Молодой человек вопросительно и удивленно посмотрел на Таню, и она протянулся ему скомканную бумажку с адресом. Парень понимающе кивнул и, подхватив Таню под руку, направился к красному шевроле с глубокой царапиной на передней дверце.
Как только он открыл перед нею ту самую дверцу с царапиной, Таня рухнула на переднее сиденье и прикрыла глаза. Ей было так плохо, что уже ничто не волновало ее, не смущала даже шикарная перспектива потерять сознание прямо сейчас, в обшарпанной машине этого незнакомого парня.
Внезапно Таня почувствовала чужую тяжелую руку у себя на плече. Прикосновение не испугало ее, а только вернуло к действительности, — рука почему-то показалась ей ласково-дружелюбной и очень надежной. Повернувшись к нему, она обнаружила смеющиеся глаза и протянутую ей открытую фляжку, — из нее исходил столь сильный коньячный запах, что Таня невольно отпрянула, зажав сразу вспотевшей ладонью рот.
Ее пантомима нисколько не убедила владельца ужасающего сосуда; вместо того, чтобы подальше спрятать его, он сам приложился к узкому горлышку, а потом снова, еще более настойчиво протянул фляжку Тане. Она решительно зажмурилась и сделала большой глоток. Когда ей удалось побороть приступ тошноты — прямое следствие ее же собственного безрассудного поступка, блаженное тепло разлилось по ее телу, виски перестало сжимать, и она улыбнулась своему исцелителю, пробормотав:
— Мерси, месье ле доктер…