Чтение онлайн

Через пятнадцать минут Марсель нажал на кнопку звонка и попросил явившуюся горничную срочно пригласить в кабинет старого барона Таню, уже который час подряд читавшую у себя наверху. Как только несколько удивленная девушка появилась на пороге, Марсель театрально опустился на одно колено и галантно поклонился ей, подобно средневековому шевалье.

— Многоуважаемая сударыня, позвольте предложить вам руку и сердце бедного рыцаря! Надеюсь, природное жестокосердие не помешает вам принять столь заманчивое предложение?

В глазах Марселя плясали золотые искорки. Оторопевшая Таня молчала, и Марсель вдруг сделался серьезным и растерянно-испуганным. Таня обернулась и встретилась взглядом со старым бароном, смотревшим

на нее с отеческой лаской. Она вдруг все поняла; ее захлестнула теплая и мощная волна счастья, бросившая ее на колени рядом с Марселем. Они сидели на полу, тесно прижавшись друг к другу. Старый барон отвернулся, скрывая выступившие на глазах слезы; горничная всплеснула руками и выскочила из комнаты, чтобы через минуту вернуться с подносом, на котором возвышалась бутылка шампанского и три хрустальных бокала.

Визиты друзей и знакомых продолжались по нарастающей.

Как Таня ни старалась, она никак не могла к ним привыкнуть, смущалась до слез, пыталась сделаться незаметной, молчала, выбирала самый укромный уголок. Пришла пора делать ответные визиты. Таня наотрез отказалась сопровождать Марселя на почти ежедневные коктейли, обеды, вернисажи, приемы и ужины. Ей казалось, что дома и стены помогают, и если ей было так скверно, когда им приходилось принимать у себя, то как же она смогла бы перенести все эти торжественные мероприятия, о которых она с замиранием сердца и восхищением читала в романах Бальзака?

Теперь, когда Марселю приходилось выполнять за двоих светские обязанности, Таня частенько оставалась одна, особенно в тех случаях, когда старый барон тоже бывал чем-нибудь занят.

В самые первые дни ее пребывания в доме Бовилей, Марсель как-то привел ее в бывшую детскую, где еще хранились его мальчишеские сокровища. Самым главным из них был фотоаппарат. Марсель с таким увлечением рассказывал ей о своей юношеской страсти к фотографированию, что невольно заразил своей любовью к этой сложной игрушке и Таню, тут же попросившую его научить ею пользоваться. На следующий день из Парижа были доставлены многочисленные принадлежности, необходимые для проявки снимков и их печатания. Таня без труда разобралась в довольно сложной конструкции и принялась изводить десятки метров пленки, сначала хаотично, потом, особенно после нескольких дней, проведенных вместе с Марселем в Лувре, более осмысленно, пытаясь найти интересный сюжет, ракурс, удачно и неожиданно закомпоновать кадр. Бродя по залам музея, она была очарована разнообразием и неповторимостью великих полотен, гармония которых создавала иллюзию легкости их создания. Таня начала иначе зрительно воспринимать мир и, бесконечно сожалея о собственном бессилии запечатлеть в цвете свои ощущения, пыталась компенсировать эту неспособность при помощи фотоаппарата. Вечерами Марсель с интересом рассматривал отпечатанные снимки, поражаясь тому, что Таня явно видела мир не так, как он сам. Она заново открывала ему красоту привычных мест, которую он давно перестал замечать.

Если раньше, когда положение Тани в доме Бовилей было неопределенным и даже двусмысленным, ее отказ сопровождать Марселя при выездах в свет был вполне объясним и в какой-то мере даже естественен, теперь, после того, как Марсель попросил ее стать его женой, им пора было объявить о своей помолвке, тем более, что молодой человек собирался в ближайшем времени приступить к службе в Министерстве Иностранных дел, по настоятельному совету своего отца и его влиятельных друзей.

Ни Марсель, ни старый Бовиль отнюдь не были любителями пышных церемоний, Таня же боялась их, как огня. Помолвку решено было отпраздновать в изысканном, но не шумном ресторане, пригласив только самых близких друзей и будущих коллег Марселя по ожидавшей его службе. Однако самый строгий отбор гостей поставил их перед тем фактом, что список их включал более тридцати фамилий.

Разослав

приглашения, Марсель предоставил Таню заботам портнихи, парикмахера и косметички, на вкус которых принято было полагаться среди тех, чье финансовое положение давало возможность это себе позволить. Таня трепетала, полностью отдав себя во власть этих строгих, компетентных людей, которые делали все, чтобы она потеряла способность узнавать свое отражение в зеркалах. Вместо маленькой провинциальной сиротки на нее смотрела совершенно незнакомая дама, в длинном открытом платье, державшемся на плечах на тоненьких бретельках. Глубокие вырезы на груди и на спине, собственные тонкие обнаженные руки заставляли Таню краснеть, — она совершенно не представляла себе, как это можно появиться в таком виде на людях, под пристальными взглядами чужих дам и, особенно, мужчин.

Высокая прическа и тоненькие каблучки делали ее фигуру выше, придавали гордость прямой осанке; умело наложенная косметика делала лицо загадочным, подчеркивая его неординарность. Несмотря на смущение, Таня в глубине души не могла не любоваться собой; с интересом вглядываясь в отражавшуюся в зеркале незнакомку, понимала, как, в сущности, плохо знает саму себя. Она даже не слышала, как в комнату вошел Марсель. Таня заметила его присутствие, только обнаружив в зеркале его отражение, появившееся у нее за спиной. Марсель обнял ее сзади, всем телом прижался к ней, и теперь они уже вдвоем вглядывались в прекрасную пару у них перед глазами. Тщательно причесанный и выбритый молодой человек в темном вечернем костюме разительно отличался от доходяги, которого всего несколько месяцев назад охранники грубо приволокли в лагерный лазарет. Только складки у рта, морщинки у глаз напоминали о том, таком близком и таком далеком, безвозвратно ушедшем, времени. Таня медленно провела ладонью по его щеке, Марсель зарылся лицом в ее волосы, его губы нежно и страстно скользили по ее шее, плечам, ключицам. Таня ласково отстранилась.

— Неужели это мы? — прошептала она.

— Мы еще только рождаемся… — ответил мужчина, отражавшийся в зеркале.

Никогда раньше Тане не приходилось бывать в ресторане, однако отражение прекрасной и полной чувства собственного достоинства женщины, увиденное ею в зеркале, помогло ей ощутить себя совершенно другим человеком, имевшим полное право гордиться собой. Входя в полутемный зал, где огоньки свечей многократно умножались отражавшими их зеркалами, она почувствовала, что сегодня может все — даже прямо держаться на высоких каблуках, надетых ею впервые в жизни.

За столом она оказалась между Марселем и изысканным господином в летах — его будущим шефом. Вечер начался самым удачным образом. Скованность полностью оставила Таню, она радовалась этому подобно каторжнику, освобожденному от своих кандалов. Марсель не мог отвести от нее влюбленных глаз, любуясь мягкими бликами света на ее волосах, тонким профилем, свободными легкими жестами, мягкой улыбкой, обращенной ко всем присутствующим за столом и к каждому в отдельности. Нежно склонившись к ней, он переводил непонятные ей реплики, незаметно для окружающих перемежая их своими собственными ласковыми словами.

Так продолжалось до тех пор, пока Таня вдруг с ужасом не ощутила настойчивое прикосновение к своему колену чего-то сильного и жестокого, что могло быть только ногой ее соседа, сидевшего слева от нее.

Она вздрогнула и так резко отшатнулась, что опрокинула на себя рюмку на хрупкой высокой ножке, и красное пятно медленно расползлось по светлой ткани ее платья.

Таня сидела, потерянно опустив глаза на неумолимо расплывавшуюся по скатерти и по ее бедру темную жидкость. Ей казалось, что ее горящие щеки стали еще темнее пролитого ею вина. Марсель ободряюще похлопал ее по ладони и произнес какую-то бодрую фразу. За столом все разом заговорили, прервав неловкое, вдруг наступившее молчание.