Чтение онлайн

Он не осмеливался повернуть голову. Но монитор показал ему ухмыляющееся лицо Никола — кривую ухмылку, искаженную гравитацией. Она сказала: — Добро пожаловать на Солнце.

— Пейн, это Анаксагор, — позвал Митч. — У нас хорошая телеметрия. Системы корабля, ваши собственные медицинские показатели — все в норме.

— Как обнадеживающе, — сказала Никола.

— И наслаждайтесь видом. Здесь, наверху, мы получаем великолепные изображения.

Теперь казалось, что они пролетали над каким-то огромным котлом, на поверхности которого преобладали огромные, медленно набухающие пузыри, сотни

километров в поперечнике, преодолеваемые за считанные минуты. Эти гранулы, часть которых была организована в более крупные скопления, были термитоподобным заражением, которое Пул видел издалека.

Вблизи поверхности они казались менее реалистичными, более механическими. Эта аналогия с котлом была уместна; то, что он видел, было верхушками огромных конвективных фонтанов, которые простирались глубоко внутрь Солнца. Дальше впереди он мог видеть солнечные пятна, теперь отчетливо укороченные, с пучками и дугами светящегося газа, уходящими в космос. Солнечные пятна были шрамами, которые показывали, где магнитное поле Солнца нарушало глубокие конвекционные потоки, создавая более холодные участки.

— Пейн, Анаксагор. Итак, ребята, вы приближаетесь к своей первой цели. Должна появиться за горизонтом через пять, четыре…

— Митч, — перебила его Никола. — Я уже вижу это…

И, заглядывая вперед, Пул тоже. Огромная фигура, выступающая из светящейся фотосферы. Как стена, гладкая, с острыми краями, бледная. Здание на солнцепеке. — Тайник, — выдохнул он.

— Он самый, — доложил Митч Гибсон. — Рад, что мы смогли подвести вас достаточно близко, чтобы увидеть. Вы можете видеть, что он наполовину погружен в фотосферу — как будто плавает там. Но нейтринные и другие снимки показывают, что он имеет те же пропорции, что и при выходе из Меркурия. Точный куб.

— Возможно, пропорции те же, — пробормотала Никола. — Но посмотрите, Пул, как далеко мы находимся от этого порождения Леты. Насколько большим был ударник Калориса? Сто километров в поперечнике? В то время как это…

— Пейн, сейчас он больше тысячи километров в поперечнике. Я действительно говорил, что он начал расти, как только вышел из Калориса.

Никола почему-то рассмеялась. — Да, но вы не сказали, насколько. Уже похоже на коробку, в которой поместится Церера.

— Митч, он все еще растет?

— Нет, ну, насколько мы можем судить, нет. Майкл, мы думаем, что материал, из которого сделан этот большой корпус, является своего рода рецептором световой энергии. Идеальный солнечный элемент. И с идеальной эффективностью преобразует в массу энергию, которую улавливает. Очевидно, что чем больше он становится, тем больше света может перехватывать и тем быстрее может расти.

— Экспоненциальный рост, — сказала Никола.

— В этом идея. Конечно, скорость, с которой он растет, зависит от входящего потока энергии. Мы думаем, что он уже рос, приближаясь к Солнцу, вслед за семенем платана; теперь он купается в свете. Наши наблюдения за ранними стадиями фрагментарны. Но мы думаем, что время его удвоения, на единицу площади поверхности, было около пары часов.

Никола обдумала это со свойственной ей быстротой. — Хорошо. Значит, он вырос до своих нынешних размеров за сколько, двенадцать, пятнадцать часов?

— Что-то

вроде этого. Затем это прекратилось.

— Мы знаем, почему?

— Внутренняя сложность, — предположил Пул. — Сначала он раздул оболочку до необходимого размера. Теперь он растет внутри, а не снаружи. Его заполняет какая-то инфраструктура.

— И каков будет результат?

Пул пожал плечами. — Что-то задуманное теми, кто посадил его на Меркурии пять миллиардов лет назад.

— Мы не можем сказать наверняка, — сказал Гибсон. — Семя платана, казалось, понаблюдало за ним некоторое время, по-видимому, направив его сюда с Меркурия. Затем, как вы знаете, семя просто нырнуло в Солнце. У нас есть частичные наблюдения, которые указывают на то, что некоторые из объектов, которые вы назвали дождевыми каплями — серебристые сфероиды — могли попасть в Тайник, как только все было решено. Но это оспаривается. На данный момент даже нейтринное сканирование не может проникнуть в этот материал. Вот почему, кстати, мы надеемся, что семя платана появится на ваших собственных снимках, по крайней мере, в виде тени на фоне нейтринного свечения ядра. Мы посылаем зонды мимо Тайника и смотрим, как они отклоняются под действием силы тяжести. Надеясь таким образом выделить какие-нибудь внутренние детали.

Пул посмотрел на сияющую коробку. — У меня руки чешутся заглянуть внутрь этой штуки. Выяснить, что, черт возьми, они там делают.

— Это на будущее, — твердо сказала Никола. — У нас есть работа, которую нужно сделать. Давайте продолжим.

Пул не видел, чтобы она пошевелила хоть одним мускулом.

Но "Пейн" накренился и врезался прямо в поверхность Солнца.

Так называемая конвекционная зона — внешний слой глубокой, многослойной солнечной структуры — действительно была котлом, огромным сферическим котлом с кипящим веществом, обернутым вокруг Солнца. Котлом глубиной более ста тысяч километров.

Пул знал, что он попадает в огромный тепловой двигатель, принципы которого были бы понятны мыслителям эпохи великих открытий — действительно, первые основы физики Солнца и всех звезд были разработаны в ту эпоху паровых двигателей и двигателей внутреннего сгорания. Материалом Солнца здесь был газ, ионизированный, но не настолько горячий, чтобы разрушились структуры атомов. Итак, точно так же, как на Земле воздух — это был газ, способный поглощать и повторно передавать тепловую энергию фотонов, исходящих из ядра Солнца. И этот газ вскипал, точно так же, как кастрюля с водой, нагретая снизу, за счет тепловой энергии, переносимой конвекцией: поднималась более горячая жидкость, опускалась более холодная.

И вот они спустились через огромные фонтаны, сами поперечником в сотни или тысячи километров, их структура и круговорот потоков смутно виднелись на нейтринных изображениях. Вокруг них башни, более высокие, чем миры. Температура медленно повышалась — с нескольких тысяч градусов на поверхности, затем до десятков тысяч, а затем и сотен тысяч. Плотность тоже быстро увеличивалась, вплоть до плотности пригодного для дыхания воздуха — фотосфера, при всей ее драматичности и зрелищности, была очень разреженной — а затем и выше.