Чтение онлайн

— Знаешь, — выдохнула Лика, раскинув руки в стороны. — Девятнадцать лет — это лучший возраст. Можно вскрыть нос мажору, сделать «солнышко» на глазах у всего факультета и закусить это всё Дошираком.

— Эх, молодость всё прощает, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Даже разбитые носы и дурацкие наклейки с пони.

Мы лежали там долго, обсуждая, какую татуировку Лика сделает себе (она хотела синего кота на плече). Сейчас был только этот момент. Наш момент.

Глава 10

Суббота.

День, когда архитекторы обычно пытаются выспаться за всю неделю, но Лика вытащила меня из кровати в девять утра.

— Руднева, подъем! В Музее современного искусства открывается выставка «Линии власти». Там такие инсталляции, что у тебя мозг в трубочку свернется. Нам как будущим дизайнерам это просто необходимо.

Я ворчала, но пошла. Мы натянули свои привычные оверсайз-худи, я надела любимые широкие джинсы и те самые кеды, которые видали виды еще в моем родном городе. Волосы я просто собрала в небрежный пучок. Никакого пафоса, только комфорт.

Высокие потолки, белые стены и странные железные конструкции в центре залов. Мы бродили между экспонатами, Лика восторженно шептала что-то про «деконструкцию пространства», а я просто наслаждалась тем, что никто не тычет в меня пальцем.

И тут мы вышли в главный зал.

В центре стояла группа людей. Они не просто смотрели на искусство — они выглядели так, будто сами были экспонатами. В центре я увидела Яна.

Он был в идеально сидящем темно-синем костюме, белая рубашка расстегнута на одну пуговицу. Волосы уложены волосок к волоску. Рядом с ним стоял мужчина — старшая версия Яна. Те же острые скулы, тот же ледяной взгляд, только в волосах пробивалась благородная седина. Отец. А под руку его держала женщина в безупречном бежевом платье-футляре. Холодная, статная, с ниткой жемчуга на шее, которая казалась удавкой. Мать.

— Ой, мамочки... — выдохнула Лика, мгновенно притихнув. — Это же Игруновы. Все в сборе.

Мы замерли у входа в зал. Нас разделяло метров десять пустого белого пространства.

Ян что-то негромко отвечал отцу, но в какой-то момент, словно почувствовав мой взгляд, он медленно повернул голову. Его глаза расширились на долю секунды.

Мы стояли друг напротив друга. Он — в окружении охраны и роскоши, наследник империи, «идеальный сын». Я — девчонка с растрепанным пучком, в кедах, с татуировкой змеи, скрытой под тканью, и синяком на животе, который он сам вчера видел.

Глаз в глаз.

— Ян, дорогой, ты слушаешь? — его мать коснулась его плеча, проследив за его взглядом.

Её брови поползли вверх, когда она увидела нас. Она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом — так смотрят на пыль на антикварной вазе. Презрение, смешанное с полным непониманием, что такие, как мы, делают в «их» музее.

Ян не отвел глаз. Он продолжал смотреть на меня, и в его зрачках я прочитала странную вещь: ему было тошно. Тошно от этого костюма, от этих приемов, от этой напускной важности. Он стоял там, как в клетке, а я... я была свободна.

— Пойдем, Лик, — тихо сказала я, первой разрывая этот зрительный контакт.

Я развернулась

и пошла к выходу, чувствуя затылком, как он смотрит мне вслед. Мы не сказали ни слова, но этот «разговор» взглядами сказал больше, чем все их разборки в универе.

— Видела, как его мамаша на нас посмотрела? — прошептала Лика, когда мы вышли на свежий воздух. — Как на насекомых.

— Плевать, — я зажмурилась от яркого солнца. — Ты видела его глаза?

Я вспомнила свою жизнь. Своего отчима Олега с его требованиями красного диплома. Мы с Яном были в одной лодке, просто у его лодки были золотые весла, а у моей — дырявое дно. Но оба мы гребли туда, куда нам приказали.

Мы ворвались в общагу, скидывая кроссовки прямо у порога. Весь этот музейный пафос выветрился из головы, стоило учуять знакомый запах коридора.

— Всё, — Лика плюхнулась на кровать и вытащила телефон. — Мой мозг перегружен искусством. Требуется немедленная инъекция углеводов. Ты какую пиццу любишь? — спросила она, быстро тыкая пальцами в экран.

— Я люблю Маргариту, — ответила я, вытирая руки полотенцем.

Лика замерла, медленно подняла на меня взгляд, и в её глазах заплясали чертики.

— Ну, это понятно. А пиццу какую?

Я замерла. В голове на секунду возник образ той ледяной женщины в бежевом платье из музея... Маргарита Игрунова. Мать Яна. «Маргарита»...

— Подловила, сучка! — я запустила в Лику подушкой, не выдержав и рассмеявшись. — Пиццу я люблю с грибами и двойным сыром. И чтобы бортики были хрустящие!

Через сорок минут коробка с горячей пиццей уже лежала между нами. Запах стоял такой, что можно было сойти с ума.

— Так, — Лика откусила огромный кусок, из которого тянулся расплавленный сыр. — Давай в «Правду или действие»? Только по-жесткому. Без этой фигни типа «какой твой любимый цвет».

— Давай, — я азартно потерла ладони. — Ты начинаешь.

— Правда или действие, Снежинка?

— Правда.

Лика хитро прищурилась, проглатывая кусок.

— Если бы Ян сейчас зашел в эту комнату без свидетелей и своей охраны... и сказал, что ему плевать на отца и на всё это дерьмо, и просто бы тебя поцеловал... ты бы его ударила или ответила?

Я едва не подавилась колой. Образ Яна в музее — потерянного, запертого в костюме — всё ещё стоял перед глазами.

— Я бы... — я набрала в легкие воздуха. — Я бы сначала проверила, не спрятан ли у него за спиной баллончик с розовой краской. А если нет... то, наверное, не ударила бы. Но и отвечать бы не спешила. Пусть помучается.

— О-о-о, — протянула Лика. — Засчитано. Теперь ты.

— Правда или действие, Волкова?

— Действие! Я ничего не боюсь.

Я посмотрела на свой телефон, лежащий на столе. В голове созрел коварный план.

— Зайди в общажный чат, где сидит весь наш поток. И напиши туда: «Кто-нибудь знает, где купить корм для розовых пони? А то у меня один Игрунов в комнате завелся, не знаю, чем кормить».

Лика замерла с куском пиццы в руке. Её глаза расширились.

— Лер... ты понимаешь, что завтра нас не просто краской обольют? Нас живьем закопают прямо на газоне вуза.