Лев
Шрифт:
Все мое тело затекло и ныло, словно меня избили. «Это, вероятно, потому, — подумал я, — что я почти всю ночь просидел, не двигаясь, на веранде». С трудом доплелся я до ванной. Однако ни горячая вода, ни холодная не вернули мне ни сил, ни бодрости духа, как обычно. Я был измучен морально. Все меня раздражало, и больше всего — я сам.
Опять консервы, — на какой же срок я к ним приговорен?
Занзибар… Я никогда туда не выберусь. Занзибар, райский остров в Индийском океане, весь пропитанный ароматом гвоздики.
И
Дикие животные?.. Если мне предложат повторить вчерашнюю прогулку под надзором рейнджера, я лучше останусь в своей хижине, где, по крайней мере, нет зноя и пыли, и буду попивать себе виски. Благо, по моим указаниям Бого привез мне из Лантокито целый ящик.
Ящик! Но почему целый ящик? Для кого? Для Буллита? Он меня презирает и дал ясно это понять. Что до Сибиллы, то после того, как я стал свидетелем ее истерики, она меня и видеть не захочет, это же ясно. А неприязнь Патриции, должно быть, обратилась в непримиримую жгучую ненависть.
У всех у них наверняка было только одно желание: чтобы я поскорее убрался отсюда как можно дальше. А я вместо этого застрял и даже начал обживаться.
С каждой минутой я все сильнее проклинал свое решение задержаться в заповеднике. Но в то же время, как и в первое мгновение, когда это решение было принято, я отказывался признать его истинную причину: стыд за самого себя.
С трудом закончил я завтрак: еда была отвратительной, пиво — теплым.
— Какие будут приказания, месье? — спросил меня Бого.
— Пока никаких, — ответил я, стараясь успокоиться. — Иди отдыхай.
С порога моей комнаты зажурчал тонкий детский голосок:
— Нет, нет, пусть останется! Он вам сейчас будет нужен.
Это была Патриция. Разумеется, ни один звук не предупредил меня о ее приближении. Она снова была в сером комбинезончике. Но в ее поведении сохранилось что-то от заученной скромности и благовоспитанности, которые она демонстрировала вчера за чайным столом. На плече у нее сидел маленький Николас. Ее сопровождала Цимбеллина.
— Отец передал вашу телеграмму в Найроби, — сказала Патриция. — Мама приглашает вас на обед сегодня вечером. Они были довольны, что вы не уедете из заповедника.
Патриция тщательно выговаривала и подчеркивала каждое слово. И взгляд ее требовал в ответ такой же церемонной вежливости.
— Весьма признателен твоим родителям, — сказал я. — То, что ты сообщила, меня очень радует.
— Благодарю вас от их имени, — сказала Патриция.
И в этот момент я осознал, что мне совершенно безразличны чувства Буллита и его жены. Я спросил:
— Ну а ты, Патриция? Ты рада, что я задержусь здесь еще на несколько дней?
Выражение лица девочки едва заметно изменилось. Но эта перемена совершенно преобразила
— Я хотела бы знать, почему вы остались, — сказала Патриция вполголоса.
И вдруг то, в чем я не решался признаться себе самому, показалось мне простым и естественным.
— Из-за Кинга, — сказал я. — Из-за твоего льва.
Патриция несколько раз энергично, быстро кивнула, отчего маленький Николас беспокойно заерзал у нее на плече, и сказала:
— Да, да. Ни отец, ни мама не подумали о Кинге. Но я-то знала…
Я спросил:
— Значит, мы снова друзья?
— Вы остались ради Кинга, ради льва. Вот пусть он вам и ответит, — серьезно сказала Патриция.
И тут мы услышали странный звук, наполовину вздох, наполовину всхлип. Мой шофер никак не мог перевести дыхание. Лицо его было пепельно-серым.
— Зачем тебе понадобился Бого? — спросил я Патрицию.
— Я скажу потом. Сейчас еще не время, — ответила она.
Мной овладело мучительное нетерпение. Мне показалось, что в словах Патриции таилось какое-то обещание, она что-то решила. Ведь не для того же пришла она ко мне, чтобы только передать слова родителей. Это лишь предлог, за которым кроется более важная тайная цель. Я на мгновение закрыл глаза, чтобы избавиться от внезапного головокружения. Неужели девочка решилась на то, о чем я боялся даже мечтать?
Я постарался взять себя в руки. Опять эти глупые ребяческие сны! Остается только ждать, когда придет час, час Патриции. Но я чувствовал, что не могу больше сидеть в стенах этой хижины.
— Пойдем на веранду, — сказал я Патриции. И добавил, обращаясь к Бого: — Принеси мне виски!
— А нет ли у вас лимонада? — спросила Патриция с загоревшимися глазами.
Мы с Бого переглянулись. Вид у нас обоих, вероятно, был преглупый.
— Может быть, мадемуазель любит содовую? — робко спросил мой шофер.
— Если вы дадите мне лимон и сахару, — ответила Патриция, — я сделаю лимонад сама.
Она тщательно перемешала свой напиток, поглядывая на большую поляну и гигантскую гору, которую солнце в этот час лишило теней и красок.
— Ты уже была там, среди животных? — спросил я.
— Нет, — ответила Патриция. — Я завтракала с мамой. А потом мы все утро вместе делали уроки.
Патриция подула на свой лимонад, любуясь пузырьками газа, и добавила вполголоса:
— Бедная мамочка, она так счастлива, когда я сажусь за учебники! Забывает обо всем остальном. А после вчерашнего я просто должна была ей помочь.