Чтение онлайн

Угрожающе поднятый хвост опустился на землю. Рычание постепенно затихло. Морда снова приникла к траве, и только что взъерошенная грива опять закрыла ее до половины.

— Сделайте шаг, — сказал голос без эха.

Я повиновался. Лев не шевельнулся. Но уже не спускал с меня глаз.

— Еще, — сказал голос без эха.

Я шагнул вперед.

Приказ за приказом, шаг за шагом. Я с ужасом видел, как неумолимо сокращается расстояние между львом и мною, чью трепещущую плоть и кровь он, наверное, уже ощущал на вкус.

О чем только я не думал, стараясь не замечать блеска устремленных на меня Желтых глаз! Я говорил себе, что

даже самые свирепые собаки любят детей и слушаются их. Я вспоминал укротителя из Богемии, с которым подружился. Каждый вечер на арене он клал голову в пасть колоссального льва. И его брата, ухаживающего за хищниками. Когда цирк переезжал и ему по ночам было холодно, он укладывался спать между двумя тиграми. И, наконец, я думал о Кихоро, который, наверное, был рядом.

Но никакие успокоительные мысли и образы не помогали. Они теряли всякий смысл по мере того, как беззвучный доверительный голос призывал меня, притягивая все ближе к огромному зверю. И я не мог не повиноваться ему. Ибо только этот голос, — я знал наверняка, — был моим единственным шансом на спасение, единственной нитью, — и такой непрочной и ненадежной! — которая удерживала нас всех — Патрицию, льва и меня — в волшебном равновесии.

Но долго ли это могло продолжаться? Я сделал еще один шаг. Теперь, если бы я протянул руку, я мог бы дотронуться до льва.

На этот раз лев не зарычал, но пасть его открылась, как сверкающая западня, и он приподнялся.

— Кинг! — крикнула Патриция. — Кинг, лежать!

Мне показалось, что я услышал совершенно незнакомый голос, настолько он был повелительным и полным уверенности в своей власти. В то же мгновение Патриция изо всех сил ударила рыжего хищника по лбу.

Лев повернул голову к девочке, похлопал ресницами и спокойно улегся.

— Протяните руку, быстро! — сказала Патриция.

Я повиновался. Моя ладонь коснулась шеи льва у самого основания гривы.

— Не двигайтесь, — сказала Патриция.

Она молча гладила морду Кинга между глазами.

Потом приказала мне:

— Теперь почешите ему затылок.

Я сделал, как она приказала.

— Быстрее, быстрее, — командовала Патриция.

Лев вытянул немного морду, чтобы меня обнюхать, зевнул и закрыл глаза. Я продолжал грубо ласкать рыжую шкуру. Кинг больше не шевелился.

— Хорошо, теперь вы друзья, — важно сказала Патриция.

Но тотчас она рассмеялась, и невинное лукавство, которое я в ней так любил, брызнуло в ее веселом смехе со всей детской непосредственностью. — Сильно испугались, правда? — спросила она.

— Мне и сейчас страшно, — ответил я.

При звуках моего голоса огромный лев приоткрыл один желтый глаз и уставился на меня.

— Чешите ему шею, не останавливайтесь и говорите что-нибудь, быстро! — приказывала Патриция.

Я повторил:

— Мне и сейчас страшно, очень страшно, очень…

Лев послушал меня немного, зевнул, потянулся, — я почувствовал, как под моей ладонью перекатились чудовищные мышцы, — скрестил передние лапы и замер неподвижно.

— Хорошо, — сказала Патриция. — Теперь он вас знает. Ваш запах, кожу, голос, — все знает. Теперь можно устроиться поудобнее и поболтать.

Я постепенно замедлял движения, просто держал руку на шее льва и наконец убрал ее.

— Садитесь сюда, — сказала Патриция, показывая мне покрытый сухой травой клочок земли в одном шаге от львиных когтей. Я начал постепенно сгибать колени, опираясь

о землю руками, и медленно-медленно сел.

Лев протянул ко мне морду. Глаза его перебегали с моих рук на плечи, на лицо и обратно, — раз, другой, третий. Он меня изучал. И тогда, пораженный и восхищенный, я почувствовал, как с каждым мгновением рассеивается мой страх, ибо в глазах огромного льва Килиманджаро я прочел понятные мне человеческие выражения, которые мог определить и назвать: любопытство, дружелюбие и великодушие сильного мира сего.

— Все хорошо, все хорошо, — напевала Патриция.

Она уже не обращалась к Кингу: ее песенка рассказывала о единении с миром. С ее миром, в котором не было ни барьеров, ни перегородок. Этот мир через посредство, с помощью Патриции становился и моим миром. Уже не думая ни о какой опасности, я с восторгом ощущал себя как бы расколдованным, избавленным от непонимания и векового страха. И этот дружеский обмен, взаимная благожелательность, возникшая между львом и человеком, доказывали, что мы не из разных враждебных друг другу миров, а стоим рядом, бок о бок, на единственной и бесконечной лестнице живых созданий.

Сам толком не понимая, что я делаю, я наклонился, словно зачарованный, к царственной морде и, как Патриция, кончиками пальцев погладил темно-каштановый треугольник между большими золотистыми глазами. Легкая дрожь пробежала по гриве Кинга. Тяжелые брыли дрогнули, приподнялись. Пасть приоткрылась и на миг сверкнули страшные клыки.

— Смотрите, смотрите хорошенько! — сказала Патриция. — Он вам улыбается.

Как было ей не поверить? Ведь я сам слышал из лощины смех Кинга!

— Я выбрала самый подходящий момент, чтобы вас познакомить, — сказала Патриция. — Он хорошо поел, налопался до отвала, — она похлопала льва по могучему брюху. — Сейчас самый жаркий час. А здесь много тени. Он счастлив.

Патриция устроилась между передними лапами льва, прижалась круглой черноволосой головкой к его огромной гриве и прибавила:

— Видите, он совсем не такой страшный. И с ним легко.

— Да, только если ты рядом.

Едва я произнес эти слова, все вокруг меня и во мне изменилось. Я вышел из состояния транса, в который погрузил меня страх, а затем — безмерная радость, когда любое чудо кажется естественным. И в этом новом свете, и в перспективе, более свойственной моему разумению, я вдруг увидел и осознал мифический характер того, что меня окружает: эту саванну, этот изолированный мирок, это дерево неблагодарной земли, с колючками вместо листьев, и под зонтом его длинных ветвей зверь, самый страшный хищник, на свободе, в своем царстве, и я сижу рядом и глажу его лоб. И все это реальное, настоящее, подтверждаемое чувствами и разумом, — но лишь благодаря Патриции. Благодаря маленькой девочке в сером комбинезончике, которая примостилась на груди у льва, зарылась в его гриву.

Как выразить ей мою ни с чем не сравнимую признательность и нежность? Я нашел только самый банальный способ. Я сказал:

— Разреши тебя поцеловать, Патриция?

Может быть, сила моего чувства отразилась в голосе, а может быть, Патриция просто не привыкла к таким проявлениям нежности. Во всяком случае, загорелые щеки ее нежно порозовели, как с нею бывало, когда она краснела от удовольствия. Живо отодвинув огромную лапу, которая ее прикрывала, Патриция протянула мне свое личико. Оно пахло лавандовым мылом, всеми ароматами зарослей и запахом льва.