Лэшер
Шрифт:
Отлично, сказала она себе. Теперь можно пройти обратно по коридору, вернуться в свою комнату, запереть дверь и включить компьютер.
Большой экран засветился, на нем возникли привычные строчки меню. Мона нажала несколько клавиш, создавая новую директорию WS/MONA/HELP{1}.
Потом она создала новый файл, который озаглавила HELP, и вошла в него.
«Это Мона Мэйфейр, – набирала она, торопливо щелкая клавишами. – Сегодня 3 марта. Пишу для тех, кто будет жить после меня. Я хочу, чтобы они знали, что происходит с нами. Какая-то опасность тяготеет над женщинами
Я хочу предостеречь женщин семьи Мэйфейр».
Мона нажала клавишу, чтобы сохранить написанное и закрыть файл. Машина безмолвно поглотила строчки. Мона сидела в темной комнате перед сияющим экраном, и блики играли на ее лице подобно отблескам костра. Шум, доносившийся с улицы, становился все громче, вытесняя тишину. Как: видно, там, внизу, возникла пробка. Кто-то постучал в дверь.
Мона отодвинула засов и распахнула дверь. На пальцах у нее остались следы краски.
– Извините, я ищу Мону. О, Мона, это ты! Я тебя не узнала. – На пороге стояла тетя Беа. – Боже милосердный, детка, как я поняла, ты первая увидела маму, после того как… то есть…
– Да, – пришла ей на помощь Мона. – Я первая увидела маму мертвой. Не волнуйся, со мной все в порядке. Но будет лучше, если ты сама позвонишь всем нашим.
– Мы сейчас как раз этим и занимаемся, дорогая. Пойдем, я провожу тебя вниз. Все ждут. Позволь мне обнять тебя. Ты не должна оставаться одна.
– Никто не должен оставаться один, – пробормотала Мона. – Я одна, а никто из нас сейчас не должен быть один.
Мона прошла мимо Беатрис и направилась по коридору к лестнице.
– Никто не должен оставаться один! – выкрикнула она.
Длинный холл первого этажа был буквально забит Мэйфейрами. Клубы сигаретного дыма поднимались к потолку. В воздухе стоял аромат кофе. Отовсюду доносились всхлипывания и приглушенные рыдания.
Появление Моны не осталось незамеченным.
– Мона, лапочка, не хочешь печенья?
– Так это ты первой узнала, что она умерла, Мона?
– Вот она, Мона, бедное дитя!
– Они же всегда были как близнецы – Си-Си и Гиффорд.
– Ничего подобного, уверяю тебя, все было совсем не так.
– Это вовсе не болезнь, – громко и отчетливо произнесла Мона.
Тетя Беа крепко сжала плечо Моны. Вид у нее был печальный и озабоченный.
– Да, я знаю, об этом говорил Эрон. О том, что мы должны предупредить всех женщин нашей семьи. Даже тех, кто живет в Нью-Йорке и Калифорнии.
– Да, абсолютно всех.
– Господи боже, – проронила тетя Беа. – Карлотта была права. Нам следовало сжечь этот дом. Зря мы ее не послушали. Ведь все зло исходит от него, правда?
– На этом дело не кончится, милая Беатрис, – бросила Мона и выскочила вон из комнаты.
Она спустилась по лестнице, почти бегом пересекла холл и скрылась в ванной. Вновь оказавшись в одиночестве, она первым делом заперла дверь и только после этого дала волю слезам.
– Зачем ты это сделала, мама?… Зачем ты это сделала?… Зачем, зачем, зачем?…
Но плакала она недолго – обстоятельства не позволили. Случилась еще одна смерть. Мона поняла это по тому, как хлопнула дверь, по возбужденным голосам родственников, по возобновившимся
В коридоре раздались торопливые шаги Райена. Он звал Мону по имени. Из-за тяжелых кипарисовых дверей до нее доносились приглушенные голоса.
– Сегодня в полдень в Хьюстоне была найдена мертвой Линдси Мэйфейр, – услышала Мона. – Известие об этом мы получили только что.
Мона вышла в коридор. Кто-то вложил ей в руку стакан с водой, и она уставилась на него, словно не понимая, что это и что с этим делать. В конце концов она отпила несколько глотков.
– Спасибо, – пробормотала Мона. Почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, она обернулась и только теперь заметила Пирса, который смотрел на нее покрасневшими глазами.
– Ты слышала о Линдси? – спросил он.
– Вот что я вам скажу, – обратилась Мона ко всем, кто был в холле. – Болезнь здесь ни при чем. Кто-то – кто именно, мы пока не знаем, – убил их всех. Мне кажется, необходимо сделать следующее. Мэйфейры, живущие в том или ином городе, должны собраться все вместе, запереться в каком-либо доме и оставаться там, не разлучаясь ни на минуту. Я уверена, долго это не продлится. Мы обязательно сумеем найти выход. Наша семья достаточно сильна, чтобы…
Тут она осеклась. Родственники, столпившиеся вокруг нее, хранили молчание. Напряженная тишина висела в воздухе.
– На сегодня это наш единственный шанс, – едва слышно прошептала Мона.
Теперь до нее доносился лишь тихий плач старухи Эвелин, которая без конца повторяла.
– Мои дорогие, мои дорогие, мои дорогие…
Потом расплакалась тетя Беа, а вслед за ней и сама Мона. Но минутой позже слезы на ее глазах мгновенно высохли, и причиной тому стали обращенные к ней слова Пирса.
– Возьми себя в руки. Ты нужна мне.
Рыдания в холле между тем не умолкали.
Глава 5
Продолжение рассказа Джулиена
Дни, последовавшие за рождением Мэри-Бет, стали самыми тягостными и тревожными в моей жизни. Если вопросы нравственности когда-либо терзали меня, это было именно в тот период. В истинных причинах этих терзаний я до сих пор не уверен и, поскольку они не являются предметом моего повествования, позволю себе не останавливаться на них подробно.
Скажу лишь, что вследствие чрезмерно раннего своего развития я познал зло во всех его проявлениях еще в ту пору, когда был не в состоянии дать ему нравственную оценку. Война, уход из дома моей горячо любимой сестры, наше кровосмесительное совокупление – все эти события окончательно утвердили меня в том, о чем я уже давно смутно догадывался: я понял, что для счастья моего требуется нечто действительно очень важное и ценное. И речь в данном случае идет не о денежной ценности. Богатства, власти и даруемых ими преимуществ и благ мне явно было недостаточно, равно как и плотских утех. Процветание семейства являлось обязательным условием, позволяющим мне жить и дышать. И я хотел жить и дышать во что бы то ни стало. Желания расстаться с жизнью, лишиться здоровья, наслаждений и преуспеяния у меня было не больше, чем у новорожденного младенца, громким криком возвещающего о своем приходе в этот мир, не больше, чем у Мэри-Бет, требовательно плакавшей в своей колыбели.