Ледолом
Шрифт:
— Семка!.. Не пропал, значит?.. Ты сама-то откуда?
— Из Услады.
— Это — где нефть открыли?
— Говорят, что открыли.
— Это да!..
Свиридов теребил белые мохнатые свои брови; удлиненное его лицо с синими прожилками на щеках и хрящеватом носу подергивалось от волнения. Он говорил сбивчиво, перескакивая от одного к другому:
— Нефть под боком… Вы там — быстренько ее. Мельница у нас вовсю закрутится… Ах, Семка!.. Я же его на руках носил. Как он там? Большой стал? Привет ему. Нет, меня он не помнит — совсем грудной был. Да мы ж с тобой, молодуха, почти что родня!..
—
Разговор завязался общий. Свиридов вспоминал:
— Мы бы Андрона Силаева еще в пятом году свергли. Черкесы нагрянули… Садофа скрутили, я в лес подался, чуть не замерз.
— Да, Силаев, — вспомнила совсем осмелевшая Анка. — У нас Филипп Парфеныч есть, тоже Силаев. Он что — родня вашему или однофамилец?
Свиридов потянулся к полке, достал толстый альбом в кожаном переплете, с металлическими застежками, уцелевший от силаевских времен и хранимый в красном уголке как память о старине, — раскрыл, показал Анке:
— Самолично — Андрон Парфеныч.
Анка пристукнула костяшками пальцев по снимку:
— Он самый! Наш Филипп…
— Значит, двоюродные братья, — заключил Свиридов.
— Они все на одно лицо, — отозвался кто-то из гостей. — У каждого волка шерсть серая.
— Верно! — согласился предзавкома. — У Андрона сын Егорка был. Обличьем — копия отца. А сердцем — похлеще, лютый. Образованный… Сбежал, рыщет где-то. Не поймали… — Он повернулся к Анке. — Что же вы Филиппу так долго гулять даете? Мы своего давно скрючили.
— Умелых загонщиков в Усладе маловато.
— А вы с нас берите пример!
Анке подвернулся хороший случай спросить о том, что ее так тревожило:
— Примеров у вас много… Да некоторыми мы и сами богаты. Понятно?
— Нет, — признался Свиридов.
— Вот — эти двое, что мешки набивали…
— Ага! — подхватил предзавкома. — Ясно. Пожалуйте, объясню. Терентьев — тот мешками, как чушками, швыряется, — герой и гордость! А Карпейка — с прохладцей…
— Ну да! — заторопилась Анка. — Сколько они получают?
— Не бедствуют.
— Одинаково или — как?
При общем молчании Свиридов в затруднении кашлянул, пошевелил лохматыми бровями:
— Н-нда… Дотошные вы, усладовские. Вопросик… Это же безобразие! — вдруг вскричал он. — Терентьев с полным правом жалуется: «Я кряхчу, он распевает, а получка…»
— Такая же? — нетерпеливо спросила Анка.
— Именно! Я уж ему долбил: «Карпейка, ты хоть для делегатов развернись». Нет, — горох об стену… Ну, что с такими делать? Штрафовать, увольнять — это не при Силаеве. На месткоме шлифуем, в стенгазете стыдим…
— Не на всех действует, — вставил Парамонов.
— В том и беда, — вздохнул предзавкома. — А воспитывать людей надо.
Анка спросила:
— Какой же нам в Усладе пример взять? В артель сойдемся дружно, а на работе — кто куда…
Свиридов впервые вынул из кармана култышку, взялся за нее правой рукой, словно это помогало ему решать трудный вопрос:
— Мы, старые рабочие, так размышляем: придется какие-то нормы ввести, сдельные расценки. Надо обучать народ и добрым словом, и строгостью. В больших городах передовые товарищи так и делают. А мы в Сарыни все еще под одну гребенку стрижем, как
Он встал, поклонился:
— Спасибо, желанные гости, за беседу. Рад бы и дальше потолковать, да производство своих интересов требует.
Анку он придержал:
— Погоди, молодуха…
Взял ее за руку, подвел к шкафу, достал стопу книг, перевязанную бечевкой:
— Вот, вручи библиотечку дорогим пахарям от братского рабочего класса. Планировал каждому делегату поднести, да скудных средств у завкома не хватило. Снарядил одну связку, думаю — передам лучшему селу. Ты и оказалась лучшая.
Анка смутилась:
— Чем же мы вас отблагодарим?
— Хорошим урожаем, кормилица! Колхозным зерном, чтобы мельница наша шибче вертелась. А то, между нами говоря, скудновато стало в городе с хлебушком, как бы опять на пайки не сесть. Так что — передай своим… Семку, если сможешь, поцелуй от меня. Пусть приезжает. Право, я ему за второго отца. Ведь Садоф что из меня сотворил? Человека!
Оставив подарок в Доме крестьянина, Анка всю вторую половину дня как захмелевшая бродила по городу. Мир казался ей новым, преображенным. Веселее похрустывал снег под ногами, ярче синело февральское небо. Каждого встречного человека она рассматривала с любопытством:
«Вот — интересно узнать — партийный или нет? За нас или против?»
Она словно выздоровела от изнурительной болезни; с сердца спало страшно тяжелое бремя. Вспоминая свое прежнее недоверие к людям, диковатость, вспышки озлобления, она сейчас говорила себе:
«Это от горя было. Верно, разборчивой надо быть, сторожкой, но и людей не сторониться, поближе к ним. Стать на голову выше и вести… Куда? Как вести? О, теперь меня уже не собьешь… На словах у Антонины социализм какой-то поднебесный получался. Будто иду я полем, грязной дорогой, хлещет дождь, бьет ветер. Иду впереди, а за мной — толпа женщин. Где-то вдали, на пригорке, стоит чудесной красоты город, облитый солнечным светом… Красиво, да не так-то просто. В жизни — труднее. Пожалуй, мои мысли правильнее, чем у Антонины. Тут надо большую работу сначала проделать. Сколотить людей в артель — это еще полдела, сумеем. А вот придумать такое правило, чтобы на работе один за другого не прятался… Иначе что может случиться? Опять батраки и захребетники. Нормы, расценки завести, как Свиридов говорит?.. Ох, да на этом умом тронешься! Косьба, молотьба, пашня, сев, жнитво, бороньба… На каждое дело особую графу заводи, свой учет. Арифметик Ванюшка и тот не сообразит… Ничего, обмозгуем, подучимся… И самой учиться надо — все советуют. Голова кругом идет…»
Но Анке все веселее от этих забот и дум. Она широко шагает по улице, уже не замечая ни прохожих, ни зданий, ни подвод, не видя суеты и движения.
«Самое первое — надо каждого на свое место поставить: тебе — в кооперации, ты — в артели руководи, ты — в сельсовете. И скопом, народом за все браться. Одному, хоть богатырь, — не под силу. И кто-то должен за всем смотреть, кто?.. Конечно, пастух Семен. У него большая голова на широких плечах, всегда немного откинутая назад. Видит он далеко. Слово его — как удар. Семену, некому больше. А другие помогут ему…»