Ледолом
Шрифт:
— Поможете, так справимся. — Анка никогда не думала о том, что ей кто-то в чем-то должен помогать, и сейчас у нее это вырвалось совсем неожиданно.
— Чем же вам помочь?
— Ну, какие-нибудь резолюции есть из уезда или губернии.
— Резолюций у нас хватает. Да ведь оттого, что бумагой перед носом помашешь, — дело не сделается. Тут на людей вся надежда…
Ситнов помолчал, что-то соображая, потом достал из кармана сложенную в несколько раз карту Сарынского уезда, развернул на коленях. Жирной красной чертой на карте обведены овальные границы
— Вот! — указал Ситнов. — Пятьдесят три версты в длину, тридцать семь в поперечнике. Восемнадцать сел и деревень. Старые губернские власти по вороньему полету чертили границы волости. С одного конца до другого рукой не дотянешься. Тут и леса, и горы, и болота, и степь… Всего хватает. Одного только не было: человеческой жизни. Сотнями лет одни жили, как волки, другие — как зайцы. Считалось, что так и надо. Верно? Прежнему уездному начальству и дотягиваться не очень нужно было. Здесь кабак ткни, там церквушку, сюда урядника поставь. В остальном помещик распорядится. А нам во все концы надо руку протянуть — с книжкой, с газетой… На всю округу — партийное слово сказать: батраки, беднота, сбивайтесь в артели, кооперативы налаживайте, мосты, школы, дороги стройте… Да мало ли чего. А время нашего только десять лет прошло, и то половину воевали…
Короток зимний день. За окнами уже смеркалось. Вдруг на площади что-то часто застучало, и сейчас же в зале вспыхнул белый электрический свет. Анка даже зажмурилась. И в эти короткие секунды ей показалось, что все происходит во сне, — сидит рядом серьезный человек, говорит, как со взрослой, равной, заставляет думать обо всей волости, словно о своем доме. Никогда Анка не думала так напряженно. Неужели суждено ей вершить волостные дела? Ведь с малого началось — с комсомольских шумных собраний. И вот теперь столь круто меняется ее жизнь. Будто посадили Анку одну в лодку, оттолкнули от берега в незнакомую бурную реку и сказали: плыви, греби, сама выбирай путь. Сердце занимается!
Когда она открыла глаза, Ситнов складывал карту, похрустывая толстой бумагой. Лицо у него озабоченное; на округлых щеках и выпуклом лбу кое-где виднеются еле приметные синеватые крапинки. Он перехватил взгляд Анки, провел ладонью по щеке:
— Это — шахтерский уголек все еще не отмывается.
Потом указал на электрическую лампочку над головой:
— Вот и эти вещи надо всюду заводить. В Стожарах мы кое-как движок запустили. Веселее стало. Да ведь всем нужно. Народ почти что при лучинах сидел.
— И у нас в Усладе будет? — Анка представила, как озарятся и сразу станут просторнее неказистые помещения сельсовета, избы-читальни, школы.
— Обязательно будет! — подтвердил Ситнов. — Не шутки мы собрались шутить. С нас спросится план Ильича, не с кого больше. Успевай, поворачивайся!.. Вон их сколько — немереных квадратных верст. Разукрупнить бы волость, да работников не хватает. Знаете, много ли нашего актива на этих верстах? Сорок семь коммунистов вместе с кандидатами и девяносто четыре комсомольца. Это — считая и Стожары. Не густой фронт,
— А у нас, — добавила Анка, — на полтораста дворов — семь комсомольцев и один кандидат партии.
— То-то и есть!.. Как же вы там?..
— Да ведь мы не одни, — опять неожиданно для себя сказала Анка. — Дядя Хрящ, Евграф Пилясов, кузнец Порохин, тетка Павлина, ну, Федосеича можно прибавить… Человек пятнадцать надежных наберется… И Тулупов к нам переходит.
Пока она считала, Ситнов смотрел на нее все радостней, и в его карих глазах как бы позолота заблестела вокруг острых зрачков.
— Видите, видите! — повторял он вслед за Анкой. — В Усладе — пятнадцать, в Загудаевке — двадцать… Сила! По волости целая армия наберется. Друг за друга нам крепче держаться надо. Вот и самая лучшая помощь. Никакой другой помощи не ждите. Подсказать — да, сумеем, посоветуем кое в чем…
Но подсказывал он, казалось Анке, мало, больше сам расспрашивал:
— Расшумелась Услада? Воюете?.. А Гасилин — что, передом идет?
— Люди поднялись — вот и пришлось воевать.
— Очень хорошо! — хвалил Ситнов, продолжая говорить вполголоса. — Мы с вами заодно думаем. Люди поднялись! Значит, наши сорок семь человек — не посторонние души в волости, не случайные, не пришлые. Сам народ нас вперед подтолкнул… Ну, а Филипп Силаев — как, крепко наседает?
Анка вспомнила наказ дяди Хряща — прежде времени не вдаваться в подробные разговоры об усладовских делах — и коротко ответила:
— Теперь мы его начали жать.
— Сильнее жмите! — Ситнов хлопнул себя по колену сложенной картой. — Он думает, если ему послабление сделали, так у нас власти на него не хватит. Врет! Так рванем, что пух и перья полетят… Только вы там поаккуратней, с оглядкой по вечерам ходите. Без драки они не сдадутся. Вон что с Парамоновым сделали. Скажите, — Ситнов заговорил совсем тихо, — в последние дни к Филиппу никто посторонний не заезжал?
— Не видели.
— И комсомольцы тоже не приметили?
— Не случалось.
— Чего же так плохо смотрите?
— Да ведь совсем никого не было, — выдумывать, что ли? — недовольно сказала Анка.
— Не было, не было, — с упреком самому себе повторил Ситнов. — Было, да сплыло… В оба надо глядеть.
— И так не дремлем.
— Все мы еще с прищуркой смотрим… Ну, а представитель наш, Успенцев, помог вам на перевыборах?
Анка вспомнила черноусого инструктора, притопывающего от холода на крыльце сельсовета, и не смогла сдержать улыбки:
— Очень уж он легко одетым приехал…
— Простудили вы там его, — тоже с усмешкой заметил Ситнов.
— Он сам простудился, потом захворал.
— Вот именно! Простудился и захворал, — жестко и зло проговорил Ситнов. — В больницу свезли молодца. Озноб, температура…
Громко хлопнула входная дверь. Ситнов глянул узкими глазами и сразу узнал вошедшего:
— Гремячинский делегат Прокошин. На каждое заседание первым является.
Он поднялся, со смущенным видом посмотрел на ручные часы.