Шрифт:
ЧАСТЬ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
На рассвете подул густой низовой ветер. К обеду разыгралась крутая непогода. Небо над Волгой — смутное, чадное; солнце затянуто дымкой. По отлогому берегу острыми грядками вихрится колючий, как соль, песок. На стрежне в мыле и пене пляшут косматые валы. Порывисто хлопает угол парусиновой палатки.
В шторм только и дела, что спать. На обрывках старых сетей лениво дремлет лопоухий, белый, с желтыми пятнами на спине пес Редедя. Впросонках он изредка подвывает ветру да отрывисто ляскает зубами на неугомонных блох.
Бакенщик Яшка спал весь день, до одури. И только перед вечером, когда ветер начал чуть спадать, он на карачках выполз из палатки. На его опухшем черном цыганском лице — тоска и смятение; густые жесткие волосы слиплись и висят сосульками. Он из-под руки долго смотрит на мутную, затуманенную Волгу. Там, в самой гуще валов, отчаянно мечется, прыгает, ныряет одинокая красная шляпа плавучего бакена, прикованного канатом к глубокому речному дну.
Яшка горестно всплескивает руками:
— Опять вечереет! Ехать зажигать надо. Гаси да зажигай бакен; пески, ветер да небеса! Боже ж ты мой, какое скушное мне задалось житье! Отцу хорошо говорить: «Поезжай, садись на бакен, — жалованье с кукиш, зато профсоюзным будешь». На кой мне этот союз? Ты там дома прохлаждаешься, а я — в союзе, да на диком острове, на песках. Сам здесь посиди!..
Тупым носком кожаной рыбацкой бахилы он толкнул Редедю в бок и слезливо воскликнул:
— Спишь! Черт! Хозяину скушно, а ты спишь. Боже ж ты мой, какая у меня беспонятливая собака!
Вразвалку Яшка идет к груде запорошенных песком бревен, считает их, наверное, тысячный раз за лето:
— Раз, два, три, четыре… Пятнадцать штук. На сруб хватит. Ежели вздумаю жениться, можно у отца дележку просить…
Яшка откидывает с глаз черные волосы, ленивым взглядом опять бродит по Волге, с завистью смотрит на тот берег, на маленькую, еле видимую землянку, в которой живут дед Назар с внучкой Анкой, — они тоже служат бакенщиками.
— Вот людям житье задалось, — бормочет Яшка. — Село близко. Хоть и чужое, а все-таки село. Опять же — двое, не скушно, есть с кем словом перемолвиться… Эх, кабы Анка подобрее была, и нам с тобой, Редедя, веселее бы жилось. Да нет, жесткая она девка, неприветливая. Железо девка!.. Тоска!..
Яшка и Редедя широко зевают; собака — жмурясь и сладко скуля; хозяин — с хрустом выворачивая скулы, скаля белые крупные зубы.
— Поеду, видно, зажигать. Ночевать, Редедя, на той стороне останусь: может, ночью с Анкой потолкуем, может, она добрее будет.
Яшка направляется к лодке. Редедя покорно бредет за ним.
— Пошел, пошел! Куда лезешь?
Отряхивая вымоченные лапы, с поджатым
Над лодкой крылом взмыл белый парус; ветер туго лег в полотнище. С шипением лодка зарылась глубоко носом в пену. Качнулся, отпрянул, побежал назад песчаный берег.
Анка, босиком, придерживая на голове белую косынку, стоит на обрыве каменистого берега. Чуть откинувшись назад, она из-под руки всматривается в лодку, наискось пересекающую широкую Волгу. Утлая скорлупка то сгинет в бугристых волнах — только парус останется белеть, — то взлетит на гребень, словно невиданная, однокрылая птица. У Анки невольно замирает сердце, хоть к сама не сробеет мчаться под парусом в любую непогоду. Она тревожно шепчет:
— Вот бесшабашный! Вот отчаянный! Не мог другого время выбрать…
Ветер все еще крепок. Он налетает порывами, рвет с головы у девушки платок, веет белокурыми ее волосами, раздувает платье синего сатина, сшитое по-городскому, стянутое в талии.
Анкин отец много лет ходил лоцманом на слабосильном, старом буксирном пароходе. Иногда брал с собою в рейс жену и дочку, но чаще оставлял их в маленьком приволжском городке Сарыни. Жили всей семьей только по зимам, с конца до начала навигации. Когда Анке было лет семь-восемь, отец и мать утонули где-то у Козьмодемьянска. Дед Назар бросил службу на дебаркадере и увез внучку в деревню Усладу, откуда сам был родом. Росла Анка под плохим присмотром, дружила больше с ребятами, чем с девочками; но выросла стройная, высокая, в мать белокурая, в отца-волгаря своенравная, резковатая характером. Весну и лето они проводят с дедом на бакене, а зимовать оба уезжают в Усладу. Там Назар купил хибарку на краю деревни.
Хоть и мало жила Анка в Сарыни, но, помня детство, одеваться привыкла по-городскому. А шить и кроить она сама умеет, — по собственному вкусу выбирает фасон платьев и кофточек, не кланяется усладовским мастерицам.
Все ближе Яшкина лодка к берегу. Все выше взлетает острый ее нос на волнах. Уже можно узнать в корме Яшку. Уже можно видеть, как выгибает мачту туго надутый парус, как натянут струной шкот. Яшка сидит без фуражки, черные волосы растрепаны; он весь подался вперед, руки словно приросли к кормовому веслу. Умеет парень править лодкой, ничего не скажешь!
Но Анку трудно удивить и еще труднее добиться от нее похвалы. Она вскочила на камень, чтобы виднее ее было, звонко и насмешливо крикнула:
— Эй, горе-волгарь, беда-бакенщик! Идешь под парусом, а шкот к ноге привязал. Для лихости? Кого удивить хочешь?.. Рванет ветер, и вылетишь ты из лодки к сомам на дно. Кто ловить будет? И не подумаю!.. Держи правее, тут лучше пристать.
Яшка одним броском выскакивает на берег.
— Ну, ну, — проворчал он, натаскивая лодку, — вы с дедом больно хорошие волгари…
Вперегонки они побежали в крутизну, наверх. Но у Яшки шаги шире, он догнал Анку и, смотря куда-то в сторону, попытался обнять.
— Отстань! — задыхаясь, сердито сказала она. — Очень уж прыток.
И обоими кулаками она сильно толкнула Яшку в грудь. Он не удержался на ногах, кубарем скатился по крутому берегу вниз к воде. Там он сел и, обняв колени, горько проговорил:
— Нюрка! Неужели у тебя нет для меня ничего, кроме толчков?