Чтение онлайн

— К-куда мне такой чин, — отмахивается Филипп. — Мне бы при начальстве подсказчиком состоять — советовать, к-кому что продать…

— Как ловчее обмануть, — добавляет Яшка.

— Милый, а ты как думал?! — подхватывает Филипп. — В церкви на п-покаянье и то врут. Все простится, только т-торгуй шире.

— Какую тебе еще ширь надо? Разрешили же теперь торговать. Вон у нас в Усладе бывший кабатчик Захар Степаныч пивнушку открыл. Да и ты улов у рыбаков не для себя скупаешь…

— Яшка! — с горечью восклицает Филипп. — К-кутенок ты слепой, ничего не видишь!

А я в-вижу. Какая это торговля? Обман! Д-дадут жирком обрасти, а потом облупят, сунут к-коленкой под зад и отправят в теплые края медведей пасти…

— Ну, ну! — дерзко возражает Яшка. — По-славянски в книгах ты читаешь, а в газеты не заглядываешь… Нэп! — громко говорит он. — Знаешь такое слово? Не на один день ввели…

— На неделю? — перебивает Филипп.

— Ну что же! И за неделю многое может случиться. Я прошлое воскресенье на тот берег в Спасское ездил. Кучу газет привез. Весь день читал. Знаешь, что пишут? В верхах спорят, разлад пошел… Одни в левую сторону тянут, другие в правую, третьи говорят — прямо пойдем. Слыхал? Это чем пахнет?..

Яшка все более горячится, нарочно бодрит себя, хотя и не верит в силу своих слов.

Отец с интересом слушает: впервые парень так заговорил. Вон, оказывается, он какой. Подрос за лето, ума набрался, хоть и на острове сидит.

— Вот, вот! — поддакивает Филипп. — Ишь, как ск-кладно выходит. Тебе бы и быть през-зидентом… А то все — скук-ка да т-тоска… Ну, и кто же куда перетянет — вправо или влево?..

Яшка молчит.

— Тебя спрашиваю! Или язык в-вдруг откусил? Чем у них кончится эта др-рака?

Яшка отворачивается, зло сплевывает сквозь зубы.

— Откуда я знаю. Что я, колдун?

Филипп теребит отекшими пальцами ворот розовой рубахи, вышитый черными нитками, шире распахивает поддевку, будто ему стало душно, хотя в эту минуту на солнце набежало одинокое облако. Он простуженно сипит:

— Ты н-не груби! Не колдовать надо, а учиться. П-почему с мальчишек школу бросил? Почему — тетрадку под стол, карандаш — в окошко? Вот теперь н-науку знал бы, помог бы отцу, ответил на все вопросы.

— На ученых, говорят, воду возят.

— А на неучах — н-навоз! Так ты и к навозу руки не прикладываешь. Во дворе по колено в г-грязи утонешь, лопату не возьмешь, чтоб выгрести. П-почему за хозяйство не берешься, коли в ученье не пошел? Все — лень да с-скука… Чего ты хочешь? Как завтра жить будешь?

— А плевать мне на завтрашний день. Ведь сам говоришь, что скоро коленкой под зад дадут.

Опираясь одной рукой о песок, другой о плечо сына, Филипп тяжело встает, поправляет высокий картуз, откидывает с невидящего узенького красноватого глаза прядь волос, твердо говорит:

— Ну, это мы еще поглядим, кто к-кому даст. Удержалась бы г-голова на плечах, а на голове покрышка. Я не один такой обиженный. Мы тоже з-зря в затылке не чешем. Не забыл, каких мы к-кровей?

— Помню.

Филипп оборачивается к Яшке, все еще сидящему на песке, гневно и осуждающе продолжает:

— Плохо помнишь! Р-растил я из тебя орла, а вырастил куренка! Какой ты наследник моему дому?! Смор-рчок!

Ты что, и в ячейке своей так слюни распускаешь? Так и говоришь на ваших собраниях — этого не хочу, того не желаю? Т-тебя чему дома отец учил? Эй, Яшка! Не погляжу, что гр-рамотей, газеты читаешь, слова всякие произносишь. Возьму весло, н-начну крестить по спине вдоль и поперек, пока весла не обломаю: вот тебе сторона правая, вот л-левая!..

Яшка тоже поднимается, отступает подальше. Он своими боками знает, что отцу не долго и ударить, рука у него тяжелая. Не в драку же с ним полезешь. И Яшке уже не хочется ни спорить, ни возражать. Он вяло отвечает:

— Как уговорились, так и высказываюсь на собраниях.

— Как высказываешься?

— Отец, мол, сам по себе, а у меня своя жизнь. Я к отцову хозяйству не касаюсь. Не нынче-завтра из дома уйду.

— Так, так! — одобрительно кивает Филипп. — А еще что?

— А еще — заметку в стенгазету про кулаков написал. Ванюшке Чеботареву понравилась, похвалил. Только говорит — почему конкретных фактов не указал.

— Ф-фактов не надо. Без фактов лучше, — уже мягко говорит Филипп. — Про меня пока не п-пиши. Зачем набиваться, ес-сли не требуют.

Он подходит к сыну вплотную, обнимает, целует мокрыми мясистыми губами, из левого, зрячего глаза его течет слеза.

— Эх, сын, т-тяжело тебе задалось. А ты терпи. Зубами скрипи, а сам улыбайся.

Яшка украдкой вытирает губы после поцелуя.

— Я так и делаю.

— Ну, прощай. Я п-поехал.

— Прощай.

Филипп опять показывает на тот берег:

— Если, г-говорю, скушно будет, туда съезди.

Он грозит пальцем перед самым носом Яшки:

— Т-только — умненько!

— А ну ее, — морщится Яшка. — Нельзя с ней по-умному. Ей клятвы нужны да божба. Прямо припадочная какая-то!

— А ты лишнего-то не божись.

Медленно переступая, Филипп идет к своей лодке; долго влезает, креня борт. Потом снимает картуз, поддевку, аккуратно кладет на скамейку рядом с собой и берется за весла.

По-прежнему Анка сама ездит зажигать бакен. По-прежнему они с Яшкой ходят на озеро. Сколько уж вечеров там провели. Будто заколдовано все в этом глухом лесном углу. Темно на берегах, тенисто. Ветлы, согнувшись, мохнатыми своими руками стараются достать до дна, что-то шарят там, словно раков ищут. Освещена только середина озера. Там, под луною, в стоячей посеребренной воде плещутся, гулко бухают матерые щуки.

Но сегодня Яшку ничто не интересует. Он встревожен чем-то, часто привстает, оглядывается через плечо, словно беспокоясь, не стоит ли кто в темноте за деревьями, не слушает ли.

— Право же, пора идти, — с досадой говорит он Анке. — Как бы кто в палатку не забрался.

— Брось! Кому нужны твои пожитки?

— Спать пора, Анка! Завтра — к контрольному пароходу выезжать.

Она смеется густым, грудным смехом, в горле у нее будто камешки в воду булькают.

— Ну спи, дуралей. Положи голову мне на колени и спи. Жених тоже! Ведь и нам с дедом к пароходу надо…