Лаборатория
Шрифт:
— Ну, хорошо, выбери персонаж из древнегреческой мифологии, наиболее описывающий лично тебя.
— Я не знаю…
— Ты скромничаешь, Мэй. Даже для такой невзрачной личности как ты (заметь, это ты считаешь так, а не я) можно найти подходящего героя. Греческая мифология тем и универсальна, что любая жизненная ситуация уже там описана. Надо только уметь проводить параллели.
— Да пошел ты, — меня больше задело не то, что он назвал меня невзрачной личностью, а то, что он угадал мое мнение о себе самой. И как это у него получается? Он что, мысли умеет читать?
— Да, ладно, не обижайся. Тебя злит, что я тебя насквозь вижу. Ну хорошо,
— Персефона? Прекрасная девушка, в которую влюбился сам Аид, бог смерти и ужаса, доказательство того, что любовь побеждает даже смерть. Ты льстишь мне, Сол.
Сол рассмеялся.
— Браво, Мэй! Только что, ты считала себя невзрачной личностью, а через секунду уже надеешься, что тебя можно сравнить с неотразимой богиней. Вот она женская непоследовательность. На Персефону можно посмотреть и с другой стороны. Персонаж, не решающий свою судьбу. Чтобы Аид вернулся к своим прямым обязанностям и люди продолжали умирать, боги продали ее в рабство, не считаясь абсолютно с ее желаниями. Мы о ней ничего не знаем, кроме того что она была прекрасна, качество не описывающее ее как личность. Но ее личность не имеет никакого значения, потому что она беспрекословно подчинилась воли богам и теперь вынуждена проводить свою жизнь в самом мрачном и печальном месте, рядом с самым отвратительным богом. Человек, беспрекословно подчиняющийся обстоятельствам — не интересен, поэтому она — только жена Аида и ничего более.
— Значит, ты считаешь, что я не решаю свою судьбу! — воскликнула я.
— Так точно. Ты подчиняешься обстоятельствам, потому что так легче всего. Легче всего утверждать, что ничего тебя не касается. Персефона, наверное, тоже так говорила, чтобы не сойти с ума в царстве теней.
— Это не твое дело, — пробормотала я.
— Но Персефона каждый год на короткий срок возвращалась к жизни. А ты Мэй, когда ты живешь?
— Я не знаю, о чем ты говоришь.
— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.
— И как это связано с пропуском во дворец? — осведомился Черный Ангел.
— В своем воззвании к Прометею, папа говорит: верни Персефону ее отцу, Кефею. Согласно древнегреческому мифу, Кефей — отец, теряющий дочь. Он и был изображен безутешным стариком, рядом с прикованной к скале дочкой, которую вот-вот сожрет огромный дракон. Дальше. Месяц весны — май — моё имя на английском языке. Строфы про бабочку… Кроме того, что это перефраз моего любимого хокку про сон или явь, это ещё и прямой вопрос: жива или мертва. Ведь именно это интересует большего всего на свете несчастного отца. Эта загадка про меня, значит правильный ответ — Мэй.
— Мы это проверим, — мой собеседник дотронулся до Ключа, что-то пробормотал и снова уставился на меня. — Все ваши логические построения достаточно сложны. Как вы думаете, кто-то кроме вас способен разгадать эти загадки?
— Вы хотите узнать, по зубам ли они Нортону? Определенно. Во-первых, Сол — блестящий эрудит в области античной мифологии. Папа мог в этом убедиться, прослушав записи наших с Солом бесед в больнице. Во-вторых, Сол — чертовски умен, и мой отец знает это, потому что Сол был его студентом. Ну а в-третьих, скорее всего папа надеялся, что позарившись на тайну Зевса и услуги самого Истона Линда, Прометей расшибется в лепёшку, но найдет пропавшую дочку и заодно воспользуется её помощью в деле паролей. Отсюда и нелицеприятные эпитеты в адрес Прометея. Лучший способ заставить оппонента
— Хорошо. Давайте вернемся к тому времени, когда Сол был заключенным в психиатрической лечебнице. Вы провели в тесном общении с ним около 2.5 лет. Что он рассказывал вам о себе? Нас чрезвычайно интересует, все, что касается движения Лиэй, его активистов, его целей. Какие планы на будущее были у Нортона? Что он собирался делать после освобождения?
— Он никогда не говорил о себе. Вы это легко можете проверить, есть записи наших бесед.
— Ничего нет. Его дело исчезло из базы данных.
Еще один удар.
— Пожалуйста, вы должны мне верить. Его интересовали исключительно мои воспоминания. Мне кажется, такие разговоры просто успокаивали его больное воображение.
— Неубедительно, — отрезал Ангел. — Кстати, мне только что сообщили, что вы правильно назвали пароли.
— Вот видите, я готова сотрудничать с вами и…
— Но, — перебил меня следователь. — Во дворце нет никаких ссылок на внешние адреса.
— И что это значит? — с замиранием сердца спросила я.
— Для вас это значит, что клетки с кроликом там нет. А это, в свою очередь означает, что нет выхода на красный офис. Мы опять в тупике. А может, этот дневник — просто хитроумная провокация? Посудите сами: Нортон не мог сам зайти в сеть, потому что его единственный Ключ — у нас, а подделать Ключ — невозможно. Он мог попросить кого-нибудь другого провести переговоры с вашим отцом, но нам достоверно известно, что с момента побега из больницы он не выходил на связь ни с одним из его близких друзей. Я не говорю уже о технических сложностях, таких как быстрое изменение интерьера дворца и появление ссылки на красный офис. Мой вывод — вы оба с мистером Линдом лжёте. Надеюсь, вы понимаете, что доказательств вашей вины хватит на десяток смертных казней и что только сотрудничество и чистосердечное признание поможет смягчить наказание за государственную измену и убийство ни в чем не повинных людей. Настоятельно советую сегодня ночью вспомнить интересующие нас подробности.
С этим дружеским напутствием я вернулась в свою камеру. Обычно мне давали всего несколько часов в сутки на сон, и я, возвращаясь в место своего заключения, тут же засыпала, как убитая. Но сегодня во время допроса произошло нечто, что требовало тщательного анализа. Несмотря на заверение Ангела, что дневники отца — явное враньё, меня не покидало странное зыбкое ощущение, что со мной что-то подобное действительно происходило. Мне казалось, что я видела красный офис, что в этом офисе вместе со мной присутствовали папа и Нортон, и что я отвечала на вопросы отца про моё детство. А может это просто игра моего воображения, дежавю? Я снова и снова прокручивала в голове сцену в виртуальном офисе, описанную отцом, но долгожданное просветление так и не снизошло.
Вздохнув, я сдалась, решив поразмышлять на тему «движение Лиэя». Стороннему человеку, такому как следователю, нелегко понять, почему, проведя около 3 лет рядом с Нортоном, я ничего не знаю о его грандиозном детище. На самом деле, секрет прост — меня совсем не интересуют чужие дела. А сам Лиэй только один раз заикнулся об этом, но получил жесточайший отпор.
— Ты слышала когда-нибудь о движении Лиэй? — спросил меня как-то Сол.
— О, да ты скромный парень, Сол. Кто не слышал об этом движении, которое возглавляешь лично ты? Лиэй, да? Освободитель. Кого и от чего ты освобождал, Сол?