Лаборатория

Дорогой Сол!

Когда я пишу эти строки, тебе всего 2 годика, и ты — самое очаровательное существо на свете. Но уже сейчас видно, насколько ты отличаешься от своих сверстников. А потом неизбежно пойдут вопросы. Думаю, самым лучшим ответом на них будут эти записи. 2 года — небольшой срок и мои воспоминания не успели притупиться временем, самообманом и яростным желанием отсечь прошлое и начать новую жизнь. Обещаю быть честной в изложении событий, ведь ты — мой сын и вправе узнать обстоятельства своего появления на свет, а также поближе познакомиться со своим отцом-тёзкой. Назвать тебя в его честь и отдать нас обоих на твой суд — единственное, чем я могу отблагодарить его.

Мне 12 лет, я в школе на уроке истории. Учитель истории, неопрятный и постоянно потеющий толстяк

вытирал лоб огромным не первой свежести носовым платком — предмет насмешек учеников и учителей. Он устал, рассказывая нам о событиях двухсотлетней давности, и решил немного отдохнуть перед заключительной частью саги о Катастрофе. Надо признаться, рассказчиком он был отменным: мы с нетерпением ждали продолжения этой занимательной истории, и в классе стояла непривычная тишина.

— Последняя группа людей прибыла на Женский архипелаг 11 сентября 2010 года незадолго до того, как руководство Объединенных Мусульманских Стран объявило войну Соединенным Штатам Северной и Южной Америки и Странам Второго Варшавского договора.

«Внезапность разящего удара — вот наш залог победы», — говорил Главнокомандующий ОМС, публично провозглашая начало войны. Его речь совпала с первыми взрывами лучевых бомб над территорией Америки. Смертоносная радиация в мгновение ока уничтожила все живое на Американских континентах. Лишившись своего главного союзника, страны Варшавского договора под давлением Объединенной Европы и Азиатских государств капитулирует перед мусульманами. Люди с облегчением вздохнули — казалось, еще осталась надежда сохранить жизнь на Земле. Но не тут то было. Даже мертвой, Америка оказалась способной воевать: радиация убила людей и животных, но не тронула ни оружия, ни компьютерные системы управляющие им. Через 6 дней после начала войны по Евразии, Африке и Австралии с территории Кубы были выпущены ракеты с лучевыми боеголовками. По мнению наших историков сработала пресловутая система автоматического реагирование, призванная продолжить войну в отсутствии военного командования. Никто не верил, что американцы окажутся способными на эту проделку, стоящую жизни миллиардам людей, но с фактами не поспоришь — человеческая цивилизация закончила свое существование…

— Этого не может быть, — я рыдала в объятиях мамы не в силах совладать с ужасом, охватившим меня после рассказа толстяка-историка.

— Успокойся и поспи. Когда проснешься, ты поймешь, что все не так уж плохо.

Меня накормили таблетками и, засыпая, я услышала обрывок разговора своих родителей.

— Это все ты со своими дурацкими книгами, — прошипела мама. — Девочка и так очень чувствительна, а ты ее пичкаешь ненужными никому старыми сказками.

Она имела ввиду папину библиотеку — единственное уцелевшее после Катастрофы собрание печатных книг, которыми папа очень гордился. Папа утверждал, что читать печатную книгу гораздо увлекательнее, чем читать тот же текст в сети. Я неизменно соглашалась с этим утверждением, проводя все свое свободное время за очередным уникальным экземпляром. Моя голова была забита всевозможными историями о героях, действующих в разных странах в разные времена, и моей самой сокровенной мечтой было совершить кругосветное путешествие, чтобы увидеть все своими глазами. О Катастрофе я имела весьма смутное представление, интересуясь больше увлекательным прошлым, чем скучным настоящим.

— Ты как была дурой, так ею и будешь, — не остался в долгу папа.

Мои родители никогда не любили друг друга, и что заставило их пожениться, до сих пор остается для меня загадкой, тем более что Социальная Служба крайне отрицательно относится к браку между учеными и представителями других рангов. Папа — ученый первого разряда откровенно презирал и стыдился своей жены — разнорабочей второго разряда. Когда я выросла, мама нехотя призналась, что вышла за него замуж, чтобы обеспечить себя достатком, соответствующим рангу отца. Но мамы давно нет в живых, а я, как это часто бывает, вижу сон о потере мира…

— Мир не потерян. Проснись и…

— И увижу что все не так уж плохо, — съязвила я.

— Проснись и найди мир, который у вас украли.

Я открыла глаза и долго лежала, не шевелясь, пытаясь нащупать грань между сном и явью. Когда мне плохо, я всегда вижу сон о потере мира, но на этот раз что-то изменилось. Ну конечно же, Голос, мой вечный спутник, который позволил себе вмешаться в мой сон.

— И тебе не стыдно? — укоризненно спросила я.

Голос молчал. Он вообще своевольный: появляется, когда захочет, исчезает, когда ему заблагорассудится.

А один раз он чуть не стоил мне работы, когда убедил меня отпустить на свободу одного пациента. Естественно, слышать голоса — это явное отклонение от нормы и кому как не мне, нейрогенетику третьего разряда, понимать этот прискорбный факт. Я состояла на учете у психоаналитиков при Социальной Службе, но так как мои диалоги с Голосом не представляли опасности для окружающих, я была «полноценным членом общества», как когда-то давно выразилась медкомиссия И даже после дурной шутки с побегом Сола Нортона я осталась жить и работать на прежнем месте, отделавшись парочкой изнурительных допросов. Закончив анализировать свой сон, а скорее вмешательство наглого Голоса в сон, я оглянулась и поняла: я не дома, а в больнице. Белые стены и потолок, капельница и равномерно пикающий кардиомонитор — явные атрибуты этого заведения. Но самым интересным ощущением было то, что я совершенно не помнила, как я сюда попала. Поняв бесплодность попыток выудить из памяти хоть какие-то сведения, я в ожидании уставилась на дверь, и, о чудо, дверь открылась, и на пороге, как по заказу, появился мой родитель собственной персоной. Он бросился ко мне и обнял меня так крепко, что я всерьез стала опасаться за целостность своих костей. Через некоторое время он отпустил меня на свободу (я наконец-то смогла дышать) и очень внимательно на меня посмотрел. Я тоже взглянула на своего отца и удивилась неожиданным переменам, произошедшим с ним: из преуспевающего человека в самом расцвете сил он превратился в уставшего от жизни старика. Эту безрадостную картину дополняли блестевшие от слез глаза. Я почувствовала, как холодок пробежал у меня по спине.

— Как ты себя чувствуешь, котенок? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Вполне сносно, папочка. Ты случайно не знаешь, что я делаю в больнице?

— Тебя нашли 2 дня назад в Парке без сознания. Врачи говорят, что ты здорова, но переутомлена.

Внезапно он схватил меня за плечи и сильно тряханул:

— Где ты пропадала столько времени? Я с ума сходил от беспокойства. Я думал, что тебя уже нет в живых.

— Где я пропадала столько времени, — машинально повторила я, убирая его руки с плеч. — Папа, о чем ты говоришь? Я никуда не пропадала. Я жила как обычно, работала и… Только я не помню, что я делала позавчера в Парке.

— Жила как обычно?! — вскричал папа, вскочив на ноги — О боже! Ты исчезла полгода назад, не появлялась ни на работе, ни дома. Тебя объявили в розыск по всему острову. Твои фотографии распространили в сети. У нас так сложно пропасть без следа, но ты умудрилась это сделать и сейчас утверждаешь, что ничего особенного не произошло!

— Папа, о чем ты говоришь, — закричала я, испугавшись не на шутку. Я решила, что мой бедный родитель тронулся умом.

— Ах, она еще не знает, о чем я говорю?! — Внезапно отец замолчал и подозрительно уставился на меня.

— Назови дату последнего дня, который ты помнишь, — потребовал он.

— 22.1.

— А сейчас 1.7!

— Ты не помнишь, что с тобой было за это время? — после продолжительной паузы неуверенно спросил отец.

Я тупо глядела на него, пытаясь переварить все, что я только что услышала. Честно говоря, меня не покидала мысль, что у отца — внезапное помрачение рассудка, и он выдумывает разные небылицы о своей единственной и любимой дочурке.

— Значит, я куда-то пропала на полгода и ни черта не помню об этом. Ну что же, у меня вся жизнь впереди, чтобы вспомнить о своих невероятных приключениях, — делано весело произнесла я, что бы хоть как-то успокоить моего свихнувшегося собеседника.

Папа отвернулся, явно не разделяя со мной радости.

— Происходит что-то очень странное, — тихо произнес он.

— Что происходит? — я тоже понизила голос.

Папа грустно покачал головой, крепко обнял меня и встал.

— Не волнуйся, дочка, все образуется. Кстати, ты сильно изменилась за эти полгода. Как бы то ни было, если возникнут проблемы, посмотрись в зеркало, ты необычайно хороша. А я, пожалуй, пойду.

Я растеряно смотрела на то, как папа подошел к зеркалу, вытащил расческу и начал причесываться. Эта его привычка тщательно укладывать свои три волосинки перед выходом всегда смешила меня, но сейчас мне было не до смеха: теперь я была уверена, что мой отец сошел с ума. Закончив наводить красоту, отец направился к выходу. В этот момент дверь в мою палату открылась и на пороге появилась парочка полицейских. За широкими плечами стражей порядка я узрела взволнованную физиономию одного из врачей больницы, доктора Элиота, моего хорошего знакомца.