Чтение онлайн

— Он хочет с тобой поговорить.

— Со мной?! — воскликнула я. — Откуда он знает, что я здесь?

— Спроси у него сама, — огрызнулся мой начальник.

— Но почему со мной?

— Не знаю. Думаю, ты это скоро сама выяснишь. Кстати, ты обязуешься хранить в тайне все, что связано с этим делом. Уровень секретности — нулевой. Подпишешь файл, прежде чем ты отсюда выйдешь.

— Но почему такая секретность? — Воистину, сегодня день сюрпризов.

— Приказ, моя дорогая, приказ.

Сол также полулежал на подушках со связанными

руками и закрытыми глазами, когда я тихонько вошла в его палату. Я думала, он спит, и уже собралась бесшумно выйти, как услышала слабый шёпот:

— Тебе меня жалко, Мэй?

Я только кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Не надо, от этого мне еще хуже. Лучше подумай о чем-нибудь хорошем.

Я в растерянности молчала.

— Расскажи мне о днях, когда ты была счастлива.

— Что ты хочешь от меня, Сол?

— Я хочу, чтобы ты чувствовала себя счастливой. Расскажи мне о своей маме. Это счастье, когда есть мама.

Я пожала плечами.

— Это было давно, Сол, и это никому не интересно. Кроме того, нас записывают…

— Прошу тебя, говори и вспоминай, вспоминай только самое хорошее.

Я начала говорить, сначала запинаясь, а потом все больше и больше увлекаясь.

Я вспоминала свое детство, проведенное с родителями, о веселых играх с папой, об откровенных разговорах с мамой, о мгновениях, когда родители меня обнимали, и мне было тепло и уютно в их руках. Я вспоминала наши вылазки на природу и в Музей, наши совместные праздники и выходные, и я чувствовала, как умиротворение заливает мое сердце.

В какой-то момент я увидела, что Сол спит. Он спал спокойно как младенец и даже улыбался во сне.

Я на цыпочках вышла из палаты. Из кабинета напротив, забитого следящей и подслушивающей аппаратурой, высунулась взволнованная и изумленная физиономия моего начальника.

— Потрясающе, — воскликнул он, глядя на меня, как на какое-то чудо в перьях. — Впервые за все время пациент уснул сам, без препаратов.

С этого момента мы виделись с ним довольно часто. Все наши встречи проходили по одному этому же сценарию: я говорила, а Сол слушал, иногда задавая мне встречные вопросы, чтобы подержать беседу. По словам всех лечащих его врачей, да и я сама это видела, его состояние быстро улучшалось. Припадки случались гораздо реже и были не такие болезненные. С помощью оздоровительных процедур и самотренировок он быстро креп физически.

Через год он подал прошение о выписке из больницы, после того как врачи признали его состояние удовлетворительным, а его самого не представляющим опасности для себя и окружающих. Ему было отказано, по причине того, что он должен оставаться под медицинским наблюдением еще некоторое время.

А еще через пол года, после бесконечного числа просьб освободить его, Сол попытался бежать, покалечив при этом 2 медработников и 2 охранников. Мне приказали забыть про него и вернуться к своим прежним обязанностям, но вскоре опять попросили возобновить с ним встречи. Чтобы обезопасить

меня от возможных нападений со стороны моего подопечного, между нами всегда была невидимая и очень прочная и упругая пленка, через которую невозможно было пройти.

Характер наших бесед тоже изменился. Как и прежде в основном говорила я, но Сол выбирал темы, которые вызывали у меня исключительно отрицательные эмоции. На мое нежелание вести подобные разговоры он не обращал никакого внимания, своими вопросами и замечаниями намеренно раздражая и зля меня.

Самое обидное было то, что начальство, на просьбы освободить меня от этой повинности, всегда отвечало отказом, ссылаясь на туманный приказ сверху и на то, что Сол — это находка для науки и я, беседуя с ним, помогаю изучать его феномен. Ведь у нас интересы науки стоят выше интересов личности!

— Стойте! — воскликнул я, внезапно прерывая свои излияния. — Персефона!

— Что Персефона? — спросил следователь.

— Мой папа в своем послании Нортону называет меня Персефоной. Он также признается, что копался в больничном деле Нортона. И папа, даю голову на отсечение, слышал одну из наших дискуссий с Нортоном в лечебнице, после неудачного побега. Эта дискуссия была посвящена прозвищам.

— Прозвищам? — переспросил Ангел.

— Да, прозвищам, — буркнула я, помрачнев. — И я, кажется, знаю пароль во дворец.

— Пожалуйста, объясните.

— Какое прозвище выбрала бы ты для себя, Мэй? — спросил меня однажды мой пациент-арестант.

— Никакого, ненавижу прозвища, с тех пор как впервые дали прозвище тебе.

— Что ты имеешь в виду?

— Тебя тогда прозвали Гуччо, помнишь?

— Один ноль в твою пользу, — процедил мой собеседник, слегка побледнев. — Но какое это имеет отношение к тебе?

— Мне тогда показалось это очень несправедливым.

— Расскажи мне, пожалуйста, как это было.

— Это неприятно и напоминает мне другие события в школе.

— О них мы еще поговорим. Сейчас меня интересует, что ты тогда ощущала.

Я рассказала ему о том, как острое чувство жалости и обиды буквально пронзили меня, когда новенький, никому ничего плохого не сделавший, был окружен ухмыляющимися шалопаями, готовыми устроить какую-нибудь гадость беззащитному человеку. Сол слушал меня с закрытыми глазами. Когда я закончила, он тихо сказал:

— Ты забыла про укольчик…

Я устало покачала головой.

— Господи, Сол, какой еще укольчик?

— Совести. Этакая мыслишка о том, что с несправедливостью следовало бы и побороться. Так человек, увидев голодного и холодного котенка, остановится, скажет «ах, бедненький», и, поколебавшись, пойдет дальше, потому что ему некогда. Ему будет немного стыдно, что он не помог слабому существу, но это быстро проходит. Так какое прозвище ты выбрала бы для себя?

Я пожала плечами.