КУТУЗОВ
Шрифт:
Румянцов усмехнулся:
– Да, это известно: от любой пушки – врагу сладости мало. А обозы-то богатые?
– Обозы богатые. Но русским не видать их как своих ушей! Вас мало. Вы будете раздавлены, как козявки! – убежденно твердил пленный.
– Когда же Халил-бей собирается нас раздавить?
– Завтра после намаза: завтра счастливый день.
– А где татары?
– За озером Ялпух.
– Почему они не вместе с турками?
– Татары осрамились при Ларге. Мы больше не хотим выступать
– Так вам и поверили! – сказал Румянцов. – Янычары роют окопы? – спросил он, зная, что турецкая пехота предпочитает драться за укрытием.
– Роют.
– Значит, все готово к бою?
– Готовятся. Визирь подарил пашам по шубе. Паши поклялись, что, не разбив русских, не уйдут!
– Так, так. Завтра пашам и без шуб станет жарко!
Турок снова заговорил о чем-то очень горячо.
Армянин перевел:
– Турок хвалится, что перед их знаменем пророка не устоит никто: санджак-шериф – кипарис побед, зеленое знамя калифов! Чуть на него взглянет неверный, сразу же ослепнет!
– Ну, уж понес чепуху! – досадливо махнул рукой командующий. – Довольно. Все ясно. Уведите его!
И Румянцов пошел назад в мазанку.
«Медлить нельзя, надо упредить Халил-бея, – думал он. – Татары раньше завтрашнего полудня не поспеют к нему на помощь!»
В маленькой молдаванской хате командующий казался еще более высоким и мощным.
У окна на столе лежала карта. Румянцов нагнулся над ней.
Генералы почтительно стояли поодаль.
Румянцов смотрел на карту и думал:
«Визирь уверен в победе. Он даже не позаботился выбрать лучшую позицию: стал не на высотах, а в долине. Ему удобно перебрасывать свою конницу по долинам. Он уверен в том, что ему не придется отступать. Надо воспользоваться оплошностью врага. Наступать немедленно!»
А генералы в это время раздумывали: что предпримет командующий в таком трудном положении? Отступать в виду превосходящего в десять раз противника уже опасно, но и наступать с двадцатью пятью тысячами против двухсот пятидесяти не шутка! В случае неудачи армия Румянцова оказалась бы запертой в узком пространстве между двух рек и больших озер.
Румянцов повернулся к начальникам дивизий.
– По моему простому рассуждению, – начал он своим любимым присловьем, – надо выступать сегодня в час пополуночи. Ударим, пока визирь не догадался переменить позицию. Вот смотрите, господа!
Генералы подошли к столу.
– Генералу Боуру идти по высотам к левому флангу турок. Племянникову и Олицу – туда же. Остальным – отвлекать неприятеля.
Многословия Петр Александрович не любил. Замысел командующего был ясен: Румянцов намеревается ударить всеми силами в одно место. В бой идти пятью каре. Бой начать ночью!
Все по-своему, не так, как
IV
Войска, построенные в пять колонн, ждали сигнала к выступлению. Сегодня командующий приказал бить вечернюю зорю на два часа раньше, чтобы люди успели выспаться. И хотя была ночь, но в колоннах никто не клевал носом.
Полки стояли «вольно».
– Курить и говорить – на месте! Чтоб на марше ни огонька, ни звука! – таков был приказ.
Курили, переминаясь с ноги на ногу, думали, перешептывались:
– Знатно это, братцы, что впереди – Траянов вал: турок не видит, что ему готовится!
– Бусурман спит спокойно.
– Чего ему бояться! Нас против него – горсточка!
– А хорошо это придумал Петр Александрович – выступать ночью: не жарко и враг нас не ждет.
Генерал Боур с остальными офицерами – графом Воронцовым, князем Меншиковым и Михайлой Кутузовым – стоял между егерями, разговаривая.
Вестовые держали командирских лошадей.
К Боуру подошел капитан Анжели. Француз шел скорчившись и держась одной рукой за живот.
– Что с вами, капитан? – участливо спросил Боур.
– Живот схватило, ваше превосходительство. Как ножами режет, – хмуро ответил Анжели.
– А что вы ели? Лапти дульче?
– Ел эту проклятую молдаванскую маринованную тыкву с чесноком. Теперь ни стоять, ни сидеть…
– Подите ко мне в хату. Полежите. Выпейте водки или хотя бы здешней ракии. Авось пройдет. Вы нас успеете догнать!
Анжели только стонал.
– И надо же, перед самым боем схватило, – посочувствовал Воронцов.
– Да, да, – натужно сказал Анжели и, все так же скрючившись, пошел по направлению к Греченям.
– Медвежья болезнь приключилась! – вполголоса сказал вслед ему Кутузов.
Двадцатичетырехлетний подполковник Меншиков не выдержал, фыркнул. Первая шеренга егерей слышала весь разговор и оживленно перешептывалась:
– Анеужели тягу дал!
– И как ему не стыдно?
– А зачем барину-то голову класть за чужое отечество?
– Тогда не лезь в нашу армию! Сиди у себя дома на печке!
– Да, назвался груздем, полезай в кузов!
Сзади послышался конский топот и какие-то голоса.
– Кто там шумит? – встрепенулся Боур, взглянув назад, где стояли его двенадцать эскадронов карабинеров и гусар.
В полутьме летней ночи вырисовывалась приближающаяся группа всадников. Еще минута – и все сразу узнали высокого румянцовского жеребца Цербера, которого солдаты звали по-своему, понятнее, – Цебер. На Цербере возвышалась представительная фигура командующего. За ним трусили три адъютанта: Румянцов не любил пышной свиты.