Курорт
Шрифт:
И какими чудесными были первые недели и месяцы. Его интуиция подсказала ему, что она неопытна, а не просто крутит хвостом и набивает себе цену. Будто он все знал и понимал с самого начала. Он был благословением небес, ведь она перешла в последний класс, и пора было решать проблему с сексом. Это было непросто. У нее было много бойфрендов, и к шестнадцати годам она решила, Что позволит уговорить себя на это следующему хорошему парню, с которым пробудет вместе месяц или даже пару недель. Но этого просто не произошло. А потом, в Манчестерском университете, она боялась всего на свете. Там оказалось не так уж много восемнадцатилетних парней, которым Хилари могла бы доверить свою девственность. Если бы она
В общем, он был даром Божьим, этот Шон. Он был романтичен, чувствителен и выглядел при этом как спартанский воин. Они встречались около шести недель без всякого намека на секс, хотя пару раз Хилари пыталась удовлетворить его рукой в своей машине. Она была уверена, что доведет дело до конца, но оба раза он клал свою большую руку на ее запястье, благодарил и застегивался. Позже он признался, что с рычагом переключения скоростей в машине она обращалась куда нежнее, чем с его членом.
У них был смутный разговор о совместной поездке в Париж, и она догадалась, что там и произойдет ее посвящение. Но она не учла такта и чистоты чувств своего любовника. Во время той же исповеди о ее технике мастурбации он признался ей, что боялся заниматься с ней любовью в парижском отеле. Он чувствовал, что сами приготовления, торжественный, почти ритуальный обряд лишения девственности, скорее всего, доведут ее до истерики. Именно поэтому он взял ее неожиданно, когда они обнимались в ее машине, и оттрахал до одурения. Вот так-то. Потом ей казалось, что с ее лица три дня не сходила глупая улыбка. Она стала женщиной.
И ей понравился секс! Ей хотелось заниматься сексом постоянно, везде, во всех позициях. В одну из их первых ссор Шон обвинил ее в предпочтении количества качеству. Он обвинил ее в том, что она предпочитала трахнуться в поезде, а не у него дома, в постели; в том, что она занимается этим, вместо того чтобы почувствовать это по-настоящему. Он был прав. Он все знал. Она восхищалась им.
И он оставался таким до сих пор. Он был прекрасным человеком. Мягкий. Терпеливый. Очень интеллигентный, хотя и близко не такой умный, как она думала поначалу, ослепленная своей влюбленностью. И он всегда был таким занудой. Через некоторое время он попросил ее убрать кивающую собачку с заднего окна ее машины. Но тогда она любила его за это. Ей нравилась его иррациональная неприязнь к повседневным вещам. Эксцентричность, которая делала его особенным. Человеческие качества, из-за которых ей хотелось остаться с ним навсегда.
Ее список ужался всего до двух существенных факторов. Одним из них был несчастный случай, изменивший его – всего чуть-чуть, но так, что именно это сделало его другим человеком, не тем, кого она безумно любила. Ей нужно было проявить больше понимания, как сделал он в самом начале, но она ничего не могла с собой поделать. И оставался еще и второй фактор. Хилари. Самым неуловимым во всей этой печальной истории была сама Хилари. За пять лет она практически открыла себя заново. Она превратилась из двадцатилетней дурочки в самодостаточную – и нетерпеливую – двадцатипятилетнюю женщину. Она стала другой. Это было самым главным.
Лежать на пляже, зарывшись ногами в песок – вот что ей было нужно. В каком-то смысле она повзрослела отдельно от Шона. Она переросла его. Это было больно, но она должна была задать себе этот вопрос. Испытывала ли она вообще какие-нибудь чувства к своему мужу? На этот вопрос пока она не могла дать определенного ответа.
Ее мозг
Она вошла в море и поплыла по золотой солнечной дорожке. От холодной воды ее кожа покрылась мурашками. Она ныряла в волны и глубоко дышала, пока не привыкла к приятной прохладе моря. Она плыла не оглядываясь, наслаждаясь волной возбуждения, накрывающей ее на пути с отмели к чернильной глубине. Она вспомнила мадам Понтелье в конце «Пробуждения», и ее пронзило чувство сестринской общности. В душе запели флейты, убаюкивая ее, скользящую сквозь воды бездонного океана. Она видела, как ветер швырнул чайку, будто воздушного змея, и снова подумала о мадам Понтелье и о самой себе. Ее удел – меланхолия.
Обернувшись назад, она моментально запаниковала. Она еще не устала, но заплыла так далеко! Пляж был едва виден, а ближайшая живая душа дрейфовала на катамаране на приличном расстоянии, до нее не докричаться.
Похоже, ее отнесло подводным течением, и теперь придется прорываться вспять через хлесткие волны. Далеко-далеко на берегу к утесу прижалась маленькая белая вилла. Она взяла ее за отметку и начала грести к берегу.
Она плыла все медленнее, но все же продвигалась вперед. Приблизилась и девушка на катамаране. Теперь Хилари могла разглядеть ее рыжие волосы и зеленое бикини. У нее наверняка будет болеть спина. Вялая медуза болталась на волнах в нескольких метров от нее. Хилари попыталась обогнуть ее, но ее гребки слабели и лишь притягивали скользкую тварь. Она уже приготовилась к ожогу или прикосновению щупалец, когда сообразила, что видит горлышко использованного презерватива. По крайней мере, кто-то хорошо провел время.
Ее мысли переключились на Мэтта. Как он вписывается в общую картину? И вписывается ли вообще? Она отфильтровала все, оставив только главное. Когда она увидела его в самолете и их глаза встретились, она почувствовала что-то вроде толчка. Она не думала о романе с ним. Может, там и вовсе ничего не было, кроме примитивного физического желания. Она согласилась пойти с ним прогуляться, просто потому что ей так захотелось. У нее было такое настроение. Однако что-то внутри нее набирало силу. С самого начала он был ей нужен. И вряд ли ей сейчас хотелось доискиваться причин.
Теперь она почти доплыла до волнорезов. Другие купальщики были куда дальше от берега, чем она. Мелькнула мысль о Бекки, заботливо разминающей атрофированные мышцы стареющих клиентов. Хилари еще повезло. И ей действительно повезло. Надо просто расслабиться и посмотреть, куда выведет ее эта дорога. Она выплыла на мелководье и встала, чтобы пройти последние несколько метров до берега, но набежавшая волна сбила ее с ног. Она легла в воду и позволила мягкому прибою перекатываться через нее, баюкая ее своими мерными толчками.
– Ты не мог бы меня намазать, Майки, милый?
Анке протянула почти пустой флакон «Бергасола». Майки буркнул в свою газету:
– Попроси кого-нибудь другого, дорогая. У меня руки в песке.
Она задержала на нем взгляд. Она не разозлилась. Все равно она не будет с ним встречаться, когда вернется домой. Однако сколько продолжается их роман? Четыре дня? Четыре дня – и он уже не может оторваться от своей сраной газеты ради нее. Пару дней назад он говорил совсем по-другому. Да пошел он. Без проблем. И она отправилась попросить Мэтта. Надо было довериться своему чутью и сразу обратить внимание на его душевные глаза Может, она еще так и сделает. А может, и нет. Все это, в общем, не так уж и важно. Все отлично.