Куклы
Шрифт:
— Никогда!
— Почему ты со мной сейчас?
— Потому что ревную тебя к твоим звездам…
Золотисто-зеленый праздничный свет расшалившихся огоньков все еще заливал лицо Элиота, а Марии казалось, что все звезды собрались здесь сейчас и ласкают прохладными лучами его воздушные волосы…
А еще здесь было их взволнованное дыхание. И запах розы… Той самой розы, приколотой к лифу платья, что он бросил ей в кафе…
— Ты сохранила мой цветок, — сказал Эмиран.
— Конечно…
— Прошу, верни мне его.
— Но зачем?
— Затем, — ответил он, приближаясь к ней уже почти вплотную, — что роза теперь пропитана
— Но ведь я… — почти робко попыталась Мария возразить, но Элиот не дал ей ответить. Отколов розу от платья, он в то же время закрыл девушке рот поцелуем.
Этой ночью Алекс смотрел с балкона на темный город. Большая белая луна шла на убыль, уступая место маленькой лиловой, а это значило, что наступает темное время месяца. В сумраке главная башня города с великими часами стройно, величаво и в то же время — одиноко — возносилась над столицей и казалась такой загадочной, словно и сама была создана из переплетения белого лунного света и ночных теней. Словно в ее часах — самых больших и точных на всех восьми островах — поселился интереснейший сон… Вот только его надо разбудить.
Разбудить сон? Алекс усмехнулся. Ему вдруг захотелось стать птицей — большой черной птицей и, раскинув крылья, полететь в это темное небо, полететь на башню, чтобы заглянуть внутрь старинных часов и найти там этот темный вековой таинственный сон. Посмотреть в его… глаза? Холодный ветер, порывистый и не склонный к чувствительности, схватил Алекса за длинные, сейчас распущенные волосы и бросил ему их на лицо. Как будто не хотел, чтобы человек смотрел на башню, которой он, ветер, может касаться без труда, словно ревновал и злился…
Отводя назад спутанные пряди, Алекс подумал: какой же все-таки странный, странный этот ночной город.
В этом городе сейчас видят сны его друзья. А может быть — и нет. Может быть, сейчас они так же, как и он, отдаются каждый своему безумству. Сардо, забыв о целом мире — и о Розе, ведь так? — сочиняет новую песню… Мария, не в силах уснуть, мечтает о своем звездочете… о, этот звездочет уж точно не спит! Серж — тот парень из леса, слушает ночных птиц и упорно думает… о чем? Роза… А Роза?.. У каждого — своя… если не любовь, то страсть. Все одержимы, все пойдут на что угодно ради того, что кипит в душе и обжигает порой невыносимо.
— Все мы, — прошептал Алекс, обращаясь, наверное, к ветру, — все мы — куклы. Но где же наш хозяин? Почему он позволяет нам так безумствовать? Впрочем… если бы он нам этого не позволил — мы бы обиделись еще сильнее.
Без сожаления развернувшись спиной к башне, оставляя ее наедине с ветром, Алекс ушел с балкона. В своей маленькой гостиной он зачем-то присел к фортепиано. Взял несколько аккордов. Мягче, тоньше, звучнее… И вот уже одна из самых нежных, самых грустных и пронзительных мелодий Сардо Миллитэ льется из-под пальцев лунным шепотом, рассыпается в ночи хрустальными горошинами, акварелью нежных созвучий рисует портрет. Ее портрет…
Юная красавица кружит в печальном танце в невесомости среди ночной пустоты…
Дневник Альсени
— Скажи-ка, Летти, а какие песни пела твоя хозяйка?
— Я не могу их повторить.
Странно, кукла произнесла эти слова так серьезно, как… взрослая?
Летти сидела за столом, на стуле для гостей, на коленях у нее была жестяная тарелочка с земляникой.
Ему как-то не хотелось считать, сколько дней живет у него Летти. Совсем недолго, но он уже ощущал странное чувство привязанности. Как будто у него появился ребенок. Или что-то в этом роде… Летти освоилась в лесном домике, словно жила здесь раньше и просто уезжала погостить. Она гуляла возле сторожки, собирала землянику. А вчера неожиданно притащила птицу, повредившую крыло, и они вместе ее лечили.
Сейчас Сержи смотрел на Летти, а думал об Альсени. Понравилось бы юной хозяйке этой деловитой куклы у него в сторожке? Наверное, да. Если бы можно было вернуть время вспять — он бы обязательно пригласил их обеих на чай. Если бы…
— Что ты все ее нюхаешь? — не удержался Серж от вопроса, когда куколка в очередной раз поднесла к носу землянику. — Куклы различают запахи?
— Угу. Некоторым хозяевам нравится делать для нас духи. Или когда мы хвалим их духи. Кукла Лалины часто хвалит ее духи… такие… фиалковые.
— А что нравилось Альсени?
— Сирень.
Сирень… За оградкой его дома кусты сирени бурно разрослись за долгие годы, в месяц цветения они, как свечами на праздник, украшались крупными цветочными кистями — белыми, синими, фиолетовыми. А каким ароматным становился воздух возле них! В такие дни Серж жалел, что никто, кроме его сестры и случайных гостей, не может полюбоваться этим великолепием. Теперь он уже не сомневался в том, что младшей из сестер Арабел непременно понравилось бы тут. Он засыпал Летти вопросами: в какие еще цветы любила Альсени? какую музыку играла? что читала?
Кукла отвечала поначалу охотно, но потом становилась все грустней, ее движения стали вялыми, глаза потухли.
— Устала? — Серж привычно усадил Летти себе на колени.
— Да, — кивнула она. — Ты так много спрашиваешь. Я пытаюсь вспомнить… Хочу рассказать. Что еще хозяйка любила? Ну… писать. В такую толстую тетрадь. Каждый вечер. Перед сном.
— Дневник! — озарило Сержа. — Она вела дневник. Вот бы почитать…
Сейчас у него даже мысли не возникло, что чужие дневники читать нехорошо. Напротив, он был уверен, что это ключ ко всему. Откуда возникло такое чувство, Серж и сам не знал, да и знать не хотел. Просто… так оно и было.
— А где сейчас эта тетрадь, ты знаешь?
Конечно. В столе. Нет, на ключ ящик стола хозяйка не запирала. И в комнате ее сейчас никто не живет. Вопрос за вопросом… Подробность за подробностью. Так Серж узнал, что можно довольно легко проникнуть в сад особняка Арабел через отодвигающуюся доску в ограде, скрытую в кустах… все той же сирени. Подумать только… Альсени возвращалась таким образом домой с ночных концертов? Залезала в низкое окошко, ведущее на кухню… с ума сойти!.. а потом? На все такие вопросы кукла отвечала легко и без какого-либо сопротивления. Это была просто ни к чему не обязывающая информация, видимо, четко отпечатавшаяся в ее игрушечной головке.