Кукла
Шрифт:
– Просим... просим!..
– закричали графы, а за ними еще громче дворяне, ненавидящие магнатов.
Было уже около пяти, и собравшиеся начали расходиться. В эту минуту Вокульский заметил пана Ленцкого, возвращающегося из дальних комнат в сопровождении молодого человека, которого он уже видел возле панны Изабеллы в костеле и на приеме у графини. Они подошли к Вокульскому.
– Позвольте представить вам, пан Вокульский, - заговорил Ленцкий, пана Юлиана Охоцкого. Родня нам... Немножко оригинал, но...
– Я давно уже хотел познакомиться и поговорить с вами, - сказал Охоцкий, пожимая руку Вокульскому.
Вокульский молча посмотрел на него. Молодому человеку не было еще тридцати, и внешность у него действительно была необычной.
– Вы в какую сторону идете?
– спросил Вокульского молодой человек.
– Я могу проводить вас.
– Стоит ли вам затруднять себя...
– О, у меня много времени, - отвечал молодой человек.
"Что ему от меня нужно?" - подумал Вокульский, а вслух сказал:
– Мы можем пойти к Лазенкам...
– Прекрасно, - сказал Охоцкий.
– Я только на минутку зайду к княгине проститься и догоню вас. Едва он отошел, Вокульским завладел адвокат.
– Поздравляю вас с полной победой, - вполголоса сказал он.
– Князь буквально влюблен в вас, оба графа и барон тоже... Оригиналы, как видите, однако же люди с благими намерениями... Им хочется что-нибудь сделать, есть у них и ум и образование, но... не хватает энергии. Болезнь воли, сударь, весь класс ею заражен... Все у них есть... деньги, титулы, почет, даже успех у женщин, - и потому они ни к чему не стремятся. А без этой пружины, пан Вокульский, они неизбежно станут орудием в руках людей новых и честолюбивых. Мы-то, сударь, еще ко многому стремимся, - прибавил он тише.
– Им посчастливилось, что они наткнулись на нас...
Вокульский ничего не ответил, и адвокат, решив, что он изощренный дипломат, пожалел в душе о своей чрезмерной откровенности.
"Впрочем, - подумал он, искоса поглядывая на Вокульского, - если бы он и передал князю наш разговор, что из того? Я скажу, что хотел его испытать..."
"В каких честолюбивых замыслах он меня подозревает?" - мысленно спрашивал себя Вокульский.
Он простился с князем, обещал отныне приходить на все заседания и, выйдя на улицу, отослал экипаж.
"Что этому Охоцкому от меня нужно?
– тревожился он.
– Конечно, дело касается панны Изабеллы... Может быть, он хочет отпугнуть меня? Глупец... Если она его любит, ему незачем тратить слова - я сам устранюсь... Но если она его не любит, пусть не пытается меня отстранять!.. Кажется, я сделаю когда-нибудь грандиозную глупость - и наверняка из-за панны Изабеллы. Как бы не пал жертвой Охоцкий, было бы жаль малого..."
В подъезде раздались торопливые шаги; Вокульский обернулся и увидел Охоцкого.
– Вы ждали?.. Извините!
– сказал молодой человек.
– Пойдем к Лазенкам?
– спросил Вокульский.
– Пойдем.
Несколько минут они шли молча, молодой человек был задумчив. Вокульский раздражен. Он решил сразу взять быка за рога.
– Вы близкая родня семейству Ленцких?
– спросил он.
– Дальняя, - отвечал молодой человек.
– Моя мать имела честь быть урожденной Ленцкой, - сказал он с иронией, - но отец был всего-навсего Охоцкий. Это очень ослабляет родственные связи... С паном Томашем, который приходится мне двоюродным дядюшкой, я не был бы знаком и по нынешний день, если бы он не потерял состояния.
– Панна Ленцкая весьма изысканная особа, - сказал Вокульский, глядя себе под ноги.
– Изысканная?
– повторил Охоцкий.
– Скажите: богиня!.. Когда я с нею говорю, мне кажется, она могла бы озарить мою жизнь. Только подле нее я обретаю покой и забываю грызущую меня тоску. Но что из того! Я не смог бы сидеть целыми днями в гостиной, а она со мною - в лаборатории.
Вокульский остановился посреди улицы.
– Вы занимаетесь физикой или химией?
– удивленно спросил он.
– Ах, чем только я не занимаюсь!..
– ответил Охоцкий.
– Физикой, химией, технологией... Я окончил естественный факультет университета и физико-механический в политехникуме. А потому
Вокульский все более изумлялся.
– Так вы тот Охоцкий, изобретатель?
– Да. Но какое все это имеет значение? Ровно никакого. Когда я подумаю: вот все, что я сделал в свои двадцать восемь лет, у меня опускаются руки. Мне хочется либо разнести вдребезги мою лабораторию и броситься в омут светской жизни, куда меня увлекают, либо пустить себе пулю в лоб. Элемент Охоцкого, электрическая лампа Охоцкого... Жалкая чепуха!.. С детства рваться куда-то ввысь и застрять на лампе - это ужасно... Достичь зрелых лет и не найти даже следов пути, по которому хотелось бы идти! Тут есть от чего впасть в отчаяние.
Молодой человек умолк и, заметив, что они уже в Ботаническом саду, снял шляпу. Вокульский внимательно поглядел на него и сделал новое открытие. Несмотря на изысканный костюм, молодой человек совсем не казался щеголем; он, видимо, даже не заботился о своей внешности. Волосы его рассыпались в беспорядке, галстук сбился набок, пуговка на жилете отстегнулась. Легко было догадаться, что кто-то тщательно следит за его бельем и костюмом, но сам он обращался с ними небрежно, и эта небрежность, такая необычная и изящная, придавала ему своеобразное обаяние. Все движения его были непроизвольны, размашисты и в то же время прекрасны. Прекрасна была его манера смотреть, слушать (вернее - не слушать) и даже ронять шляпу.
Они поднялись на пригорок, откуда был виден колодец, прозванный "кругляком". Со всех сторон их окружали гуляющие, но Охоцкого нисколько не стесняло их присутствие; указав шляпой на одну из скамеек, он продолжал:
– Я неоднократно читал, что люди, наделенные честолюбием, счастливы. Ложь! Именно недюжинные стремления, которыми я наделен, делают меня смешным и отталкивают от меня близких. Взгляните на ту скамью... Здесь в начале июня сидел я вечером часов около десяти с кузиной и с панной Флорентиной. Как водится, светила луна и пели соловьи. Я был в мечтательном настроении. Вдруг кузина спросила: "Кузен, вы знаете астрономию?" - "Немного".
– "Так скажите мне, что это за звезда?" - "Не помню, - отвечал я, - но знаю наверное, что мы никогда не попадем на нее. Человек прикован к земле, как устрица к скале..." В эту минуту во мне проснулась моя идея, вернее мания... Я забыл о прекрасной кузине и начал думать о летательных машинах. А когда я думаю, мне непременно нужно ходить, вот я и встал со скамьи и, не простившись, покинул кузину... На другой день панна Флора назвала меня грубияном, пан Ленцкий оригиналом, а кузина целую неделю не хотела со мной разговаривать... И хоть бы я придумал что-нибудь!.. Так, нет, ничего, буквально ничего, а ведь я готов был поклясться, что не успею дойти от этого холма до колодца, как в голове моей родится хотя бы в общих чертах план летательной машины... Ужасно глупо, не правда ли?..
"Значит, они тут проводят вечера при лунном свете и соловьиных трелях?
– подумал Вокульский и почувствовал нестерпимую боль в сердце.
– Панна Изабелла влюблена в Охоцкого, а если... еще не влюблена, то лишь из-за его чудачества. И она права... он прекрасный и необыкновенный человек..."
– Разумеется, - продолжал Охоцкий, - я ни словечком не обмолвился об этом моей тетке, которая имеет обыкновение, вкалывая мне в галстук булавку, всякий раз приговаривать: "Дорогой Юлек, старайся понравиться Изабелле, это как раз подходящая для тебя жена... Умна и хороша собой, только она сумеет вылечить тебя от твоих фантазий..." А я думаю: "Что это за жена для меня? Если бы она хоть могла мне помогать, тогда еще полбеды... Да разве она покинет гостиную ради моей лаборатории?" И правильно: там ее сфера; птице нужен воздух, рыбе - вода...
– Он помолчал.
– Какой хороший вечер! У меня сегодня необычайно приподнятое настроение. Однако... что с вами, пан Вокульский?