Кукла
Шрифт:
Такое состояние духа удивляло даже его самого.
– Рассуждаю ведь я правильно, - говорил он себе, - правда, когда мне не мешают воспоминания... Чуствую правильно... Ох, даже чересчур правильно! Только... не хочется заниматься этим делом, как, впрочем, и всякими другими... Итак, у меня модная нынче болезнь воли... Чудное открытие!.. Да ведь я, черт побери, никогда не придерживался моды. А в сущности, какое мне дело - в моде оно или не в моде! Мне так удобно, следовательно...
Уже подходило к концу путешествие по Китаю, когда ему пришло на ум, что, будь у него сильная воля, он мог бы рано или поздно забыть об известных
– А меня это так терзает... так терзает...
– простонал он.
Он жил, совершенно потеряв представление о времени.
Однажды к нему ворвался Шуман.
– Ну, что слышно?
– спросил он.
– Вижу, мы принялись за чтение. Романы - хорошо... путешествия - отлично... Не хочешь ли прогуляться? Прекрасная погода, а ты, верно, за пять недель вдоволь насладился своей квартирой...
– Ты своею наслаждался лет десять...
– ответил Вокульский.
– Правильно. Но у меня было занятие: я исследовал человеческие волосы и мечтал о славе. А главное - у меня не было на шее забот, своих и чужих. Ведь через две-три недели состоится заседание Общества по торговле с Россией.
– Я выхожу из него...
– Вот так так! Отличная мысль!
– насмешливо произнес Шуман.
– И вдобавок, чтобы заслужить всеобщую признательность, предложим им в директоры Шлангбаума. Он им покажет, как и мне... Гениальная раса эти евреи, но и сволочи же...
– Ну, ну, ну...
– Уж ты, пожалуйста, не защищай их, - вскинулся Шуман, - я их не просто так знаю, я их вижу насквозь... Голову даю на отсечение, что в настоящую минуту Шлангбаум подкапывается под тебя в твоем Обществе, ручаюсь, что он вотрется туда... Как же иначе, разве польская шляхта могла бы обойтись без еврея?
– Ты, я вижу, недолюбливаешь Шлангбаума?
– Нисколько, я даже восхищаюсь им и охотно бы ему подражал, да, к сожалению, не сумею. А как раз теперь во мне пробуждаются инстинкты моих предков: любовь к коммерческим комбинациям. О, голос крови!
Как бы мне хотелось иметь миллион рублей, чтобы нажить второй миллион, потом третий... и стать младшим братом Ротшильда. Между тем даже такой вот Шлангбаум водит меня за нос... Я так долго вращался в вашем обществе, что в конце концов утратил драгоценнейшие черты своей расы... Но это великая раса! Они завоюют весь мир, и даже не с помощью своего ума, а наглостью и обманом...
– Так порви с ними, крестись...
– И не подумаю. Во-первых, креститься - не значит порвать с ними, да и я из тех жидовских феноменов, что не любят притворяться и врать. Во-вторых, если я не порвал с ними, когда они были слабы, то тем более не порву сейчас, когда они стали сильны.
– Мне кажется, что именно сейчас они слабее, чем прежде, - заметил Вокульский.
– Не потому ли, что их начали ненавидеть?
– Полежим, ненависть - сказано слишком сильно.
– Да перестань ты, я ведь не слеп и не глуп... Знаю, что болтают насчет евреев в мастерских, кабаках, магазинах и даже в газетах... И не сомневаюсь, что в ближайшие годы разразятся новые преследования, после которых мои братья во Израиле станут еще умнее, сильнее и сплоченнее... Ох, когда-нибудь они рассчитаются с вами! Прохвосты они отчаянные, но я вынужден признать их гениальность и не стану отрицать своей к ним симпатии... Последний замызганный еврейчик мне милее самого опрятного
– Шуман, мне кажется, у тебя жар.
– Вокульский, я уверен, что у тебя бельмо, но не на глазу, а на мозгах...
– Как ты можешь говорить при мне подобные вещи?
– Говорю я прежде всего потому, что не хочу быть гадиной, которая жалит исподтишка, а во-вторых... ты, Стах, с нами воевать не будешь... Ты разбит, разбит своими же... Магазин ты продал, из Общества выходишь... Песенка твоя спета.
Вокульский понурился.
– Сам посуди, - продолжал Шуман, - кто остался с тобой? Я, еврей, презираемый и обездоленный, равно как и ты... и по вине тех же людей... по вине великосветских господ...
– Ты становишься сентиментален.
– Это не сентиментальность! Они кичились перед нами своим величием, рекламировали свои добродетели, навязывали нам свои идеалы... А теперь скажи сам: чего стоят их идеалы и добродетели, в чем их величие, которое нуждалось в поддержке твоего кармана? Всего год провел ты с ними, якобы на равноправном положении, и до чего они тебя довели? Посуди же, до чего они должны были довести тех, кого целые столетия угнетали, топтали ногами?.. Потому-то советую тебе: объединись с евреями! Удвоишь состояние и, как гласит Ветхий завет, "узришь врагов у стоп твоих..." Взамен за фирму и несколько теплых слов мы отдадим в твои руки Ленцких, Старских и еще кое-кого в придачу... Шлангбаум не годится тебе в компаньоны, это шут гороховый.
– Допустим, вы перегрызете горло всем этим ясновельможным господам... А дальше что?
– Нам не останется ничего иного, как объединиться с вашим народом, мы станем его интеллигенцией, ибо сейчас у него интеллигенции нет... Мы научим его нашей философии, нашей политике и экономике, и наверняка при нас ему будет лучше, чем при нынешних руководителях... Ну и руководители! рассмеялся он.
Вокульский махнул рукой.
– Сдается мне, что ты, который всех и вся лечишь от расслабляющей мечтательности, сам страдаешь этой болезнью.
– То есть... почему?
– Да потому... У вас у самих нет почвы под ногами, а собираетесь других сваливать с ног... Лучше подумайте о справедливом равноправии, а не о завоевании мира и не беритесь лечить чужие пороки, не избавившись от своих собственных, которые увеличивают число ваших врагов. Впрочем, ты и сам не знаешь, чего хочешь: то презираешь евреев, то переоцениваешь их...
– Я презираю отдельные личности, но массу уважаю.
– А я наоборот: массу презираю, а личности подчас высоко ценю.
Шуман задумался.
– Делай как знаешь, - сказал он, беря шляпу.
– Однако факт, что если ты выйдешь из Общества, оно попадет в руки Шлангбаума и его паршивой шайки. Между тем, оставшись там, ты мог бы привлечь к делу людей честных, порядочных, у которых пороков немного, а связи среди евреев огромные.
– Так или сяк, Обществом завладеют евреи.
– С той разницей, что без тебя это сделают евреи синагогального толка, а с твоей помощью - евреи университетского толка.
– Не все ли равно!
– пожал плечами Вокульский.