Чтение онлайн

– Отнюдь. Нас с ними связывает общность расы и положения, но разделяет разность воззрений. У нас - наука, у них - талмуд, у нас - ум, у них смекалка; мы немножко космополиты - они хотели бы отгородиться от всего мира и не признают ничего, кроме своей синагоги и кагала. Когда речь идет о борьбе с общим противником, они превосходные союзники, но если дело касается прогресса внутри иудейства... они только страшное бремя! И потому интересы цивилизации требуют, чтобы именно мы могли влиять на коренные вопросы. Они только и сумеют что испакостить мир лапсердаками

и чесноком, а не способствовать его совершенствованию... Пораздумай над этим, Стах!..

Он обнял Вокульского и вышел, насвистывая арию: "Рахиль, ты мне дана небесным провиденьем..."

"Итак, - размышлял Вокульский, - по-видимому, предстоит драка между прогрессивными и реакционными евреями, оспаривающими друг у друга нашу шкуру, и от меня ожидают, что я примкну к одной из сторон... Заманчивая роль!.. Ах, как все это скучно и нудно..."

И он вернулся к своим мечтам. Опять перед ним встали потрескавшиеся стены Гейстова дома и бесконечная лестница, наверху которой возвышалась бронзовая статуя богини с головой, окутанной облаками, и загадочной надписью у подножья: "Чистая и неизменная..."

Он смотрел на складки ее одежды, и на минуту ему стали смешны и панна Изабелла, и ее победоносный поклонник, и собственные терзания.

"Возможно ли?.. возможно ли?.. чтобы я..."

Но статуя вдруг исчезла, а боль вернулась и расположилась в его сердце полновластной хозяйкой.

Через несколько дней после Шумана пришел Жецкий.

Он очень исхудал, опирался на палку и так обессилел, поднимаясь на второй этаж, что упал, задыхаясь, на стул и еле мог говорить.

Вокульский ужаснулся.

– Что с тобой, Игнаций?
– воскликнул он.

– Э, пустое... Малость состарился, а малость... Пустое!

– Да ты лечись, дорогой, съезди куда-нибудь...

– Признаюсь тебе, я уже пробовал уехать... Даже сидел уже в вагоне... Но такая тоска меня взяла по Варшаве... по нашему магазину, - прибавил он тише, - что... И-и-и! Куда там!.. Извини, что я пришел сюда...

– Ты еще извиняешься, старина дорогой!.. Я думал, ты на меня сердишься...

– На тебя?
– возразил Жецкий, с любовью глядя на Вокульского.
– На тебя?.. Ну, да чего там... Меня заставили прийти дела и большая неприятность...

– Неприятность?

– Представь себе, Клейна арестовали...

Вокульский подался назад вместе со стулом.

– Клейна и тех двух... помнишь? Малесского и Паткевича...

– За что?

– Они ведь жили в доме баронессы Кшешовской, ну и, по правде сказать, немножко... допекали... этого... Марушевича... Он из себя вон выходил, а они свое... Наконец он побежал в участок жаловаться... Явилась полиция, произошел какой-то скандал, и всех троих упрятали в тюрьму.

– Дети! Малые дети...
– тихо сказал Вокульский.

– И я тоже говорил, - подхватил Жецкий.
– Конечно, ничего им не будет, но все-таки неприятность. Марушевич, осел этакий, сам перепугался. Прибежал ко мне, божился, что он тут ни при чем... Я уж не выдержал и говорю ему: "Не сомневаюсь,

что вы ни при чем, но несомненно также, что в наше время господь бог жалует негодяев... По совести, это вам полагалось бы сейчас сидеть за решеткой за подлоги, а не этим сорванцам..." Он даже расплакался. Поклялся, что отныне вступит на праведный путь, а если до сих пор не вступил, то лишь по твоей вине. "Я был преисполнен благороднейших намерений, - говорил он, но пан Вокульский, вместо того чтобы протянуть мне по-дружески руку и поддержать мою готовность к добру, пренебрег мною..."

– Вот честная душа!
– рассмеялся Вокульский.
– Что еще слышно?

– В городе поговаривают, что ты выходишь из Общества...

– Верно...

– И отдаешь его евреям...

– Позволь, ведь мои компаньоны не подержанное платье, чтобы их можно было отдавать, - рассердился Вокульский.
– У них есть деньги, есть головы на плечах... Пусть ищут подходящих людей и сами устраивают свои дела.

– Как же, найдут они! А если б даже нашли - кому довериться, как не евреям? А евреи всерьез заинтересовались этим делом. Дня не проходит, чтобы не заглянул ко мне Шуман или Шлангбаум, и каждый старается меня уговорить, чтобы я после твоего ухода взял на себя руководство Обществом...

– Фактически ты и теперь руководишь им...

Жецкий махнул рукой.

– С помощью твоих замыслов и денег! Но не о том речь... Судя по всему, Шуман принадлежит к одной партии, а Шлангбаум к другой, и оба нуждаются в подставном лице. В разговорах со мною один на другого собак вешает, но вчера я слыхал, будто обе их партии готовы прийти к соглашению.

– Умники!
– шепнул Вокульский.

– Разочаровался я в них, - продолжал Жецкий.
– Как старый купец скажу тебе: все у них держится на бахвальстве, надувательстве и низкопробной дешевке.

– Ну, не слишком-то ругай их, ведь мы сами вырастили их такими...

– Вовсе не мы!
– возмущенно воскликнул Жецкий.
– Они всюду на один манер. Где только я ни встречал их - в Пеште и Константинополе, в Париже и Лондоне, - принцип у них везде один: "Давай поменьше, бери побольше", - и это как в материальном, так и в духовном смысле. Мишура... одна мишура!

Вокульский встал и зашагал из угла в угол.

– Прав был Шуман, - заметил он, - что вражда к евреям растет, если даже ты...

– Я не чуствую к ним вражды... вообще я уже не вояка... Но ты только погляди, что творится вокруг! Они втираются всюду, открывают магазины, готовы все захватить в свои руки... И стоит одному устроиться повыше, он уже тащит за собой целый легион своих - ничуть не лучше, а даже хуже наших. Увидишь, во что они превратят наш магазин: каких заведут приказчиков, какие товары... И не успели они завладеть магазином, а уже заводят связи с аристократией, осаждают твое Общество...

– Сами мы виноваты, сами!
– повторял Вокульский.
– Мы не можем запретить кому-либо завоевывать себе лучшее положение, но можем не отступать с занятых позиций.