Чтение онлайн

— Так поздно.

— Для Бирмы.

— Счастливчик Бирма.

— Вообще-то я еще работаю. — Она прислоняется к стеклу, неуверенно расслабляется. Плечи мерзнут. Иногда по ночам — обычно по ночам — Лоренс бывает самим собой. Иногда нет. Дождь все стучит, стучит за окном.

— Ты слишком много работаешь.

— Все так говорят.

— И ты знаешь, что еще говорят.

— Что?

— Сплошь работа и никаких развлечений.

— Я развлекаюсь.

— Ну конечно. Над чем ты работаешь?

— Ничего особенного.

— Это

он?

Она слышит, как меняется его голос. Ее всегда бросает в дрожь, когда природная горячность Лоренса выходит за пределы комфорта. Такое случалось и прежде, столько раз — не сосчитать. Проще всего повесить трубку, оставить его наедине с собой, проще всего. Но она здесь. Слушает.

Лоренс думает, это потому, что она все еще любит его. Он никогда не говорил, но она знает.

А она никогда не говорила ему, что, как бы ни любила его — в разное время по-разному, — все перевешивало сознание вины. Никогда не хватало времени объяснять.

Годы прошли с тех пор, как Лоренса из-за жалоб вынудили уйти на пенсию. Анна вспоминает, как ее вызвали пред светлые очи Совета. Вспоминает облегчение от того, что не она совершила ошибку. Она пыталась объяснить его запои, перепады настроения, и они все это уже знали. Она сказала, что чувствует, как Лоренс теряет самоуважение, и они кивнули и подняли глаза от экранов, будто знали и это.

И все это было правдой. В Налоговой о Лоренсе знали почти все. Но Анна не может вспомнить, почему не солгала. Это же было нетрудно. Вместо этого вспоминает свою убежденность, веру в то, что поступает правильно. Ради достоинства Лоренса и ради клиентов. Ради Налоговой и ради себя. Она делала то, чему научил ее Лоренс: собирала все факты.

Трусость, подумала она. Это была трусость — не солгать.

— Это он? — снова говорит он. — Ты занимаешься Джоном Лоу?

— Да.

— Ты знаешь, я почти ревную.

— Не стоит.

— А-а. Скажешь мне, когда будет пора, ладно? — Голос его становится густым, капризным. — Ты знаешь, я ему никогда не доверял.

— В прошлый раз он тебе вроде был вполне симпатичен. Ты сказал, что надо его отпустить.

— Лучше так и сделать. Поэтому я, собственно, и позвонил. Анна, я считаю, ты слишком уперлась в это дело. Будет очевидно лучше, если ты его отпустишь…

— Для меня не очевидно.

— Ну, правда же, ты могла бы применить к нему презумпцию невиновности.

— Это кто здесь невиновен? И с каких пор ты его ангел-хранитель?

— Послушай, что я хочу сказать. Что я говорю. Люди относятся к нему, как к богу. Щедрому, денежному домашнему божку. Они верят в его невидимые деньги. И кто я такой, чтобы судить? Может, лучше него бога и не придумать. Но он не святой.

— И что это значит?

— Ох, ну хватит. Он делец, Анна, ты таких видела достаточно. Джон Лоу годами проворачивал сомнительные сделки. Он такой же, как все, он только пристрастился скрывать свои грязные дела.

— Он

не считает себя дельцом. Он считает себя ученым, — говорит она, предугадав Лоренсов издевательский смешок раньше, чем он раздался. А в глубине сознания жуткие россказни Карла. Истории о человеческом коде. Сон о молодом картофеле, фигура за спиной, белые внутренности, полные цифр.

— В любом случае, — говорит она в безмолвный эфир, — это свободный мир. Пусть занимается тем, что любит, а я вовсе не обязана любить его.

— Мир не бывает свободным, не так разве? Ты должна это знать, ты же инспектор.

— Лоренс, мне пора спать…

— Он совсем не такой, как ты. Как он может быть таким же? Ничего общего.

— Я знаю, — говорит она, и действительно знает, слишком хорошо. — Ты выдумываешь.

— Разве? Шифрование. Способность превращать мир в цифры. Талант, данный свыше, как поэзия или феллацио. Ты думала о том, сколько он проживет?

— Что?

— Ему будут чистить кишки каждую неделю. Его диета будет сбалансирована до последней молекулы. У него будет больше запасных сердец, чем в массовой автокатастрофе. А ты уже сгниешь, дорогая… — Слова долетают жирные и кислые. — Дешевое пойло и отвратительные ночи. Вот что тебе подходит.

— Прекрати.

— Забудь его, Анна. Закрой дело. Он переживет тебя на пятьдесят лет, бросит в мгновение ока, Нью-Йорк…

— Прекрати.

— Ты станешь старой каргой, как я, а он будет трахаться, как кавалерист. Ты думаешь об этом, думая о нем?

Она ждет. Я не плачу. Формально я не плачу. Из глаз ничего не льется. И тогда она все-таки плачет.

Она закрывает глаза. Ничего не слышно, кроме дыхания Лоренса, усиленного микрофоном. Когда он, наконец, говорит, слышно, что он озадачен. Лунатик, проснувшийся от рыданий.

— Анна?

— Что?

— Ох, я думал… — Беспокойство, легкое замешательство. — На мгновение я подумал, может, ты ушла.

— Все в порядке.

— Нет. В порядке? Что я сказал?

— Забудь.

— Нет. Я только позвонил сказать… — Она знала, что так и будет, его голос дребезжит от алкоголя и зарождающейся вины. — К черту. Прости. То, что я говорил, я не всерьез, ты же знаешь. Это вино, Анна, вино за меня говорит…

— Я знаю, — отвечает Анна и думает — не в первый раз — верит ли она этому. — Лоренс, я устала. Поговорим утром.

— Да, конечно. Прости, Анна. Прости меня. — Голос тускнеет. — Хотел бы я быть лучше.

— Я знаю. — Она снова плачет. Только бы он не услышал, не сегодня.

— Хотел бы я быть лучше для тебя.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, моя милая. До свиданья, Анна. Спокойной ночи.

Ей снится человеческий код и Лоренс Хинд, и позднее, под утро, дом, который перестал быть ее домом. Она закрывает дверь во внешний мир. На столе ирисы, высокие, как полевая трава, полки с книгами, фотографии. Все ее.