Крест
Шрифт:
Увидев моё непонимающее лицо, он понял, что я действительно не знаю, и сказал с преувеличенно терпеливым тоном:
— Банда подростков похищала собак, отвозила их на пустырь рядом с больницей, обливала бензином и смотрела, как далеко они смогут пробежать, прежде чем… как бы это сказать… сгорят заживо?
— Господи.
Он потер руки, словно сухо мыл их, и сказал:
— Сомневаюсь, что Господь имел к этому какое-то отношение, разве что в Своём могучем гневе.
Последние слова прозвучали
— Об этом не было в газетах — я не слышал этого в новостях.
Теперь он улыбнулся, и в его улыбке был оттенок мании, маленькая струйка слюны на нижней губе, блеск возбуждения в глазах.
— Власти слишком заняты, чтобы заниматься такой мелочью, как пропавшие собаки. Вы сами не сочли нужным даже попытаться. Мир катится в ад, Тейлор. Если бы вы когда-нибудь были трезвым достаточно долго, вы бы заметили.
Я сжимал кулаки, пытаясь не подойти к столу.
— Поэтому мы начали более активную версию Соседского Дозора, и, позвольте вам сказать, эти конкретные подростки больше не будут красть собак — или что-либо ещё — некоторое время. Нужно ли мне разжёвывать вам?
Он чуть ли не светился от своего самодовольства.
— Самосуд, вот вы кто, — сказал я.
Он встал. Моя аудиенция закончилась.
— Ах, Тейлор, мы — то, что нужно этому городу, граждане инициативных действий.
Коротко говоря, я мог бы отколотить его до полусмерти, но это не пробило бы его самодовольство.
— У клана похожая риторика, — сказал я. — Вы тоже носите простыни?
Он посмотрел на меня с полным презрением.
— До свидания, Тейлор, и позвольте добавить: вы нежелательны в этом районе, мы стремимся к приличию и респектабельности.
Ублюдок мне угрожал.
— Или что, вы примете инициативные действия? — спросил я.
Он открыл входную дверь и сказал:
— Отнеситесь к этому как к дружескому предупреждению.
— Я буду ходить, где, блядь, захочу, и если вы решите принять инициативные действия, захватите с собой больше, чем простыню, приятель.
Я направился к каналу, ярость во рту и глубокое сожаление, что не врезал ему хотя бы раз. Мой разум был водоворотом. Завод Кинга был уничтожен задаром, а Эоин Хитон утонул в канале. Почему?
Ко мне подошла женщина с коробкой для пожертвований, продающая флажки для бездомных.
— Не хотите помочь бедным?
Я нашарил купюру, сунул двадцать в коробку и сказал:
— Неправильная терминология.
Она уставилась на меня:
— Простите?
— Бедные. Я получил достоверную информацию — теперь их называют нуждающимися.
Она быстро отошла, оставив двадцатку себе.
Я пошёл по местам, которые посещал Эоин Хитон, пытаясь понять, что, чёрт возьми, с ним случилось. Немного мрачных пабов, убогих букмекерских контор — и наконец наткнулся на зацепку в отделе социального обеспечения: один парень сказал мне,
Она жила в Бохерморе, в одном из немногих сохранившихся оригинальных домов, который не был перестроен в городской таунхаус. Оригинальная модель «одна комната вверх, одна вниз», в террасе. Маленький ухоженный сад, фасад недавно покрашен.
Я постучал в дверь, и открыла крошечная женщина, согнутая пополам возрастом и бедностью. Её одежда была безупречной — чище, чем что-либо, выходившее из Магдалинских прачечных. Воспоминание о том месте заставило меня вздрогнуть.
— Миссис Хитон, мне так жаль беспокоить вас, я был другом Эоина.
Она с очевидным усилием подняла голову, посмотрела на меня и сказала:
— Входи, amac (сынок).
Господи, я не слышал этого слова лет двадцать. Она провела меня в маленькую гостиную, снова чистую, как искупление. На стене три рамки с фотографиями: Папа Римский, Святое Сердце и Эоин в форме Гарда. Он выглядел невероятно молодым, свежим, с таким нетерпением, что разрывало моё сердце.
Миссис Хитон спросила:
— Могу я предложить тебе чашечку чая, loveen?
Господи.
Loveen.
Когда-то это слово было таким же распространённым, как ограбления. Теперь его не услышишь. Оно передавало беззаботную теплоту и интимность, которая была успокаивающей без назойливости. На одно безумное мгновение я подумал, что сейчас расплачусь. Я сказал, что с удовольствием выпью чаю. Старый ритуал, тоже умирающий. Сегодня приходишь в дом — тебе предлагают дизайнерский кофе и никакого тепла, может быть, какой-нибудь стоковый вариант, чтобы поставить на поднос. Отказаться от чая у такой леди было бы равносильно плевку в лицо. И несмотря на её возраст и хрупкость, никогда — никогда — не предлагай помочь.
На каминной полке — покрытой ирландским кружевом, вышитым вручную, — стояли трофеи за хёрлинг и гэльский футбол и маленькая бутылочка святой воды из Лурда. Я достал одну из таблеток Стюарта и проглотил. Я был более потрясён, чем хотел признавать.
Через пять минут она вернулась с подносом. Чайник, её лучший фарфор и кусок фруктового кекса.
Она подняла голову, спросила:
— Не хочешь капельку the creature?
Виски.
Только если я не уйду никогда и не допью всю бутылку.
— Нет, чай будет прекрасен.
Переходя на старую манеру речи, будто я никогда и не уходил.
— Дадим чаю настояться, — сказала она.
Она с нарочитой медлительностью опустилась в кресло и начала размешивать чай в чайнике ложкой. На шее у неё была Чудотворная Медаль, на синей верёвочке.
— Ужасно холодно, правда? — сказала она.
Не было.
— Ужасно, — сказал я.
Чай и погода — может ли быть более по-ирландски?
— Мне так жаль из-за Эоина, — сказал я.