Колыбель

Пространство перестало быть податливым.

После семидесяти часов полета в монотонном гуле гиперпространственного канала корпус линейного корабля «Твердь» отозвался глухой вибрацией. Инерционные компенсаторы взвыли на пределе, гася многократный инерционный сдвиг, а стальные шпангоуты глубоко внутри пятнадцати запечатанных палуб хрустнули от колоссального напряжения. Дрейф в слепом секторе завершился.

На Главном мостике первой палубы погасли аварийные стробоскопы, сменившись ровным светом панелей.

Реактор «Тесла-6» вышел на штатную мощность, и его басовитый гул превратился в едва ощутимый фон. Воздух, пропущенный через вейлорнские фильтры, пах озоном и нагретым металлом.

Макс сидел в командирском кресле из черной кожи и оружейной стали. Перед ним простиралось панорамное бронестекло, за которым висела непроглядная чернота. Флагман вышел из прыжка точно в расчетную точку. Но за окном не было ничего. Пустота.

Его пальцы в перчатке без кончиков лежали на подлокотнике. В магнитном фиксаторе стыла кружка с черным чаем. Дробовик «Вепрь» висел за спиной, его приклад давил на плечевую пластину под кителем.

Команда работала слаженно. После высадки на «Форте-Стигма» и спасения людей с «Завета-13» экипаж перестал быть сборищем беженцев. Они стали Вольным Народом, а «Твердь» — их домом и крепостью.

У пульта РЭБ и связи Тим нахмурившись крутил верньер лампового усилителя. Парень больше не суетился — его движения стали точными.

— Капитан, эфир мертв, — доложил Тим. — Дальние сканеры прощупывают пустоту на три астрономических единицы вперед. Никаких сигналов.

Рядом, у консоли биосканирования, стояла Нира. Вейлорнка прижимала перламутровые пальцы к сенсорной панели, ее глаза были полуприкрыты.

— Что чувствуешь, Нира? — спросил Макс.

— Только холод, Макс. Бесконечный холод космоса. Нет ни мыслеформ, ни эмпатического эха.

Напряжение на мостике нарастало. Они шли по последнему обрывку карты профессора Соколова пятидесятилетней давности. Весь Вольный Народ — четыреста девяносто человек, собранных из огня рухнувшей империи, — поставил всё на эту точку в небытии.

Макс поднялся из кресла и прошел по настилу. Остановился за спиной Тима, взглянув на экран осциллографа. Ровная зеленая линия. Тишина.

Навстречу ему из навигационного отсека шагнула Лилит. На ней был темно-серый комбинезон, алые зрительные фильтры смотрели на Макса со спокойной уверенностью. Она встала рядом, глядя в пустоту за бронестеклом.

— Пусто, Макс, — тихо проговорила она, используя имя Лира. — Соколов мог ошибиться.

— Он не ошибся, — Макс дотронулся до холодного бронестекла. Где-то там, за непроглядной завесой метановой пыли, должен был ждать их новый дом. — Он был слишком одержим этой идеей. Такие люди не ошибаются.

Лира положила ладонь поверх его руки.

— Мы пойдем за тобой даже в пустоту. Ты же знаешь.

В этот момент синяя голограмма Евы соткалась над центральным столом:

— Простите, что прерываю сеанс философии, капитан, но навигатор докладывает, что мы уперлись в плотное газопылевое облако. Поврежденный сектор карты Соколова пришелся как раз на него. Локаторы не пробивают

такую плотность. Чтобы увидеть, что за занавеской, нужно в нее войти.

Макс вернулся в командирское кресло.

— Малый ход, — спокойно скомандовал он. — Десять процентов мощности на маршевые. Прорезать облако.

— Есть малый ход, — отозвался Тим.

Гул реактора усилился. Двухкилометровая стальная туша «Тверди» медленно двинулась вперед, погружая нос с сияющей живой броней в мертвую тьму метановой туманности.

«Твердь» шла сквозь метановую гущу с величественной медлительностью. Непроглядная чернота сменилась клубящейся фиолетово-серой мглой. Плотная пыль с сухим шуршанием оседала на силовой щит, заставляя его едва заметно мерцать.

Пятнадцать минут мостик жил в полной тишине. Тим отслеживал показания гравиметрических датчиков, Нира замкнула эмпатический контур на себя, Лилит сканировала карту.

— Выходим на границу облака, — констатировала Ева. — Плотность пыли падает. Вывожу оптику.

Пелена на панорамном стекле начала редеть. Проступили первые огоньки далеких звезд. А затем метановая завеса разошлась окончательно.

Перед ними, заливая мостик мягким багрово-зеленым светом, висела планета.

Колыбель. Кронос-4.

Колоссальный шар, окутанный клубящейся атмосферой цвета топленого молока. Сквозь облака проступали континенты, покрытые ковром темно-багровых лесов. Их пересекали широкие изумрудные реки и омывали темные океаны. На ночной стороне планеты беспрерывно полыхали фиолетовые зарницы грозовых фронтов.

— Вызовите Элю и профессора Соколова, — тихо скомандовал Макс.

Через три минуты створки лифта открылись. На мостик вбежали Соколов и Эля. Они остановились как вкопанные, уставившись на гигантский шар.

— Она... существует, — выдохнул Соколов, снимая очки. В его глазах стояли слезы. — Колыбель Первых... Это генетический Эдем! Атмосфера пригодна для жизни без терраформинга!

Эля прижалась лбом к стеклу:

— Какие леса... И вода! Там пресная вода, капитан! Мы сможем выращивать все, что захотим!

— Прошу прощения, но позвольте доложить результаты сканирования, — перебила Ева, разворачивая столбцы цифр. — Состав атмосферы: семьдесят шесть процентов азота, двадцать три процента кислорода, один процент инертных газов. Пригодна для дыхания. Гравитация — одна целая одна десятая от стандарта. Вода в реках — пресная.

Зал ахнул. Пресноводный океанический мир был редчайшей жемчужиной.

— Однако, — продолжит Ева, — сканеры фиксируют аномально высокую геотермальную и биоактивность на всех континентах. Нестабильные тектонические плиты. На орбите и поверхности отсутствуют техносигнатуры. Ни городов, ни баз. Планета абсолютно дикая.

К разговору присоединилась Нира, стоявший у своего поста:

— Эмпатический фон... странный. Он невероятно мощный, первобытный... Но в нем нет личности. Он похож на сознание спящего зверя. Огромного хищника, который видит сны. И я не уверена, что нам стоит его будить.