Чтение онлайн

багряное море

крови, крови детей ваших...

О, горе! О, горе!

Вон те звери! В светлых ризах,

злобой полон каждый...

Жаждут крови...»

«Жги! Пожарче!»

«Крови! Крови жаждут!

Вашей, вашей крови!..» Дымом

праведника скрыло.

«О, молитесь же! Молитесь!

Господи! Помилуй,

прости ты им — ведь не знают...»

И не слышно стало.

Вкруг огня, как псы на страже,

цепь монахов встала —

все боялись,

чтоб не выполз

он змеей из жара,

не обвил кольцом корону

или же тиару.

Погас костер; дунул ветер,

всюду пепел сея.

Видели простые люди

огненного змея

на тиаре. Расходились

и Te Deum пели,

и за трапезой монахи,

вкушая, сидели

день и ночь — опухли даже.

Малою семьею

сошлись чехи. Из-под пепла

горсть земли с собою

взяли в Прагу. Так монахи

Гуса осудили

и сожгли. Но Божье слово

с ним не умертвили, —

не думали, что ринется

после гуся яро

орел с неба и расклюет

гордую тиару.

Да и что им!

Разлетелись

монахи, бароны,

точно с пира кровавого

черные вороны.

Разгулялись по хоромам,

даже не вспомянут!

Знай пируют да порою

Te Deum затянут.

С корнем вырвали... Постойте!

Вон над головою

старый Жижка из Табора

взмахнул булавою.

Думы мои молодые,

те, что в небе реют,

не вернутся с того света,

стен не обогреют.

Покинули сиротою,

с тобою одною —

сердцем моим, светом моим,

раем, тишиною!

Никому мой рай не ведом,

ты сама не знала,

что звездою путеводной

надо мной сверкала.

Я гляжу, не налюбуюсь...

Вот сверкнула снова,

вот склонилась, уронила

ласковое слово,

Вот мелькнула, улыбнулась.

Гляжу — и не вижу;

а проснусь — и плачет сердце,

из глаз — слезы брызжут.

Спасибо, звездочка! Темнеет

мой день печальный. Вечереет.

Над головой уже трясет

косою смерть. Срок подоспеет, —

умру, и след мой занесет

холодный ветер. Все стареет.

Быть может, и тебя овеет,

брызнувши слезами,

Моя дума. И тихими,

тихими речами

ты промолвишь: «Я любила,

я его любила,

а он не знал!» Звезда моя!

Над моей могилой

гори, звезда... А я буду,

святая,

родная,

петь о тебе, с того света

к тебе прилетая.

Этот — бродит за морями

по белому свету,

ищет счастья — не находит,

нигде его нету.

Как вымерло! Другой рвется

из последней силы

за удачей... Вот-вот догнал

и — сразу в могилу!

А третьему — как нищему;

ни хаты, ни поля,

одна сума, а из сумы

глядит его доля,

Как ребенок. А он ее

хает, проклинает,

продает и пропивает —

нет, не покидает!

Как репей, что прицепится

к нищенской заплате

и с чужого урожая

колосья прихватит.

А там снопы, а там скирды.

Глядишь — и в палате

сидит себе побирушка,

словно в своей хате.

Вот оно — какое счастье!

Не догнать — упрямо,

а полюбит — дастся в руки

с колыбели самой.

В рубахе чистой, отбеленной,

веселый, в новых сапогах,

сидел на троицын день зеленый

старик с бандурою в руках,

седой казак.

«И так и сяк...

И нужно бы, да неохота...

А все же нужно. Хоть два года

пускай по свету он порыщет

и сам судьбу свою поищет,

как я искал ее... Ярина!

А где Степан?» — «А вон под тыном,

как в землю вкопан, нем и глух!»

«А мне и невдомек... Эй, друг,

иди сюда! Идите оба!

Как вам такая дробь на пробу?»

И грянул по струнам.

Он играет, а Ярина

со Степаном в пару.

Он играет, подбавляет

каблуками жару:

«Кабы мне такого бы горя:

со свекровью жить, да не споря,

кабы мне молодой муженек,

от меня б не отходил весь денек!

Ой, гоп, чики-чики,

кабы новы черевики,

еще бубон да цимбалы,

Я бы только то и знала —

молодого обнимала!

Ой, гоп гопака,

оженили казака!

Он и печь затопил,

и борща наварил!»

«А ну, дети, еще этак!»

Разобрало старика.

Как ударит, как ушкварит,

кулаки упер в бока...

«А и то не беда,

что выросла лебеда!

Кроши густо,

на капусту —

Будет добрая еда!

А вот это — так беда,

что женили смолода,

оженили,

не спросили —

не осталось и следа!»

«Нет, не то уж — подкосилась

бывалая сила!

Утомился. А это вы

подбавили пыла.

А, чтоб вам! Года-годочки