Чтение онлайн

пушками их уставляли.

Из широкого устья днепровского

выплывали.

Среди ночи темная,

среди моря синего

за островом Тендером утопали,

погибали...

Один утопает,

другой выплывает,

к казакам-товарищам из волны тяжелой

руку подымает, окликает:

«Пускай вам, товарищи, Господь помогает!»

И в волне тяжелой, утопает,

погибает.

Лишь три челна, слава Богу,

атамана куренного,

сироты

Степана молодого

сине море не разбило,

в турецкую землю, к нечестивцам,

без рулей и весел относило.

Тогда сироту Степана,

казака реестрового,

атамана честного,

турки-янычары ловили,

из пушки стреляли,

в кандалы ковали,

в Цареградскую башню заключали,

тяжелой работой изнуряли.

Ой, Спасе наш чудотворный,

Межигорский Спасе!

И лютому ворогу

не дозволь попасться

в турецкую землю, в тяжкую неволю!

Кандалы там по три пуда,

атаманам по четыре.

И света Божьего не видят, не знают

под землею камень ломают,

без напутствия святого умирают,

погибают.

Вспомнил сирота Степан в неволе

матерь свою Украину,

неродного отца седого,

и коника вороного,

и сестру Ярину, —

плачет, рыдает,

руки к небу подымает,

кандалы ломает,

убегает на вольную волю!...

На третий день в поле

турки-янычары его догоняли,

к столбу вязали,

газа вырывали,

горячим железом выжигали,

в кандалы забивали,

в тюрьму сажали

и замуровали».

Вот так, на улице, под тыном,

еще не стар кобзарь стоял

и про неволю распевал.

За тыном слушала Ярина —

не дослушала, упала.

«Степаночко! Степаночко! —

рыдала, кричала.—

Степаночко, сердешный мой,

что ж ты затаился?...

Отец! Это же Степан наш

там остановился!»

Вышел отец за ворота,

насилу, насилу

признает его: так горе

хлопца подкосило.

«Сыночек мой бесталанный,

дитя дорогое,

где скитался ты по свету,

гонимый бедою?»

Плачет старый, обнимает,

и слепой заплакал,

точно солнце он увидел

из вечного мрака.

И берут его под руки,

и приводят в хату.

И Ярина ему служит,

как родному брату,

голову ему помыла

и ноги обмыла,

и в сорочке тонкой, белой

за стол усадила.

Накормила, напоила

и спать уложила,

Вышла с отцом, из горницы

и двери прикрыла.

«Нет,

не надо, отец милый,

милая Ярина!

Я уже навек пропавший

и вновь вас покину.

За что ты свой век девичий

со мною загубишь,

С калекою?.. Нет, Ярина!

Засмеют нас люди.

Видно, счастье этой хаты

неугодно Богу.

Он от нас его прогонит

к чужому порогу.

Нет, Ярина! Бог не бросит,

ты найдешь другого,

а я уйду в Запорожье

петь под кобзу снова.

Меня любят...» — «Нет, Степан мой,

ты мне ближе сына!

И Бог тебя покарает,

если нас покинешь».

«Оставайся, Степаночко!

Не хочешь венчаться —

станем жить кате брат с сестрою

и не разлучаться.

Будем радостью, опорой

старика седого.

Сердце мое, Степаночко,

не бросай нас снова!...

Не покинешь?» — «Нет, Ярина!»

И Степан остался.

Весел старый, как ребенок,

и за кобзу взялся —

хотел струнным перебором

возвратить веселье.

На завалинке у хаты

втроем они сели.

«Расскажи теперь, Степан мой,

как беда случилась.

Ведь и мне в плену турецком

бывать приходилось».

«Вот меня, уже слепого,

турки выпускали

с казаками. Товарищи

на Сечь отбывали,

и меня с собой забрали,

и через Балканы

торопились на родину

вольными ногами.

И на тихом на Дунае

нас перегоняют

сечевики-запорожцы

и в Сечь возвращают.

И рассказывают, плача,

как Сечь разоряли,

по церквам оклады-ризы,

свечи забирали.

Как казаки-запорожцы

ночью отступали

и на тихом на Дунае

новой Сечью стали.

Как царица по Киеву

с Нечосом гуляла,

как Спас она Межигорский

ночью поджигала;

как с Днепра на это пламя

тайно любовалась,

в золотой своей галере

плыла, улыбалась.

И как степи Запорожья

тогда поделили,

за панами запорожский

народ закрепили.

Как Кирилл со старшинами

в парики влезали

и царицыны сапожки,

словно псы, лизали.

Вот так, батько! Я и счастлив,

что слепцом блуждаю,

что всего того на свете

не вижу, не знаю.

Как шляхтичи все забрали,

кровь повыпивали,

а царя и самый воздух

в цепи заковали.

Вот что было. Тяжко, отец,

от своего дому

уходить просить защиты

к нехристю, к чужому!