Чтение онлайн

сыновнюю хату.

Работала у евреев

за жалкую плату —

ведь крещеные не взяли:

«Стара, молвят, больно,

не справится!» И огрызок

кинут недовольно,

Христа ради... Не дай Боже,

Лучше б не родиться,

не дай Боже, чтоб богатый

Дал глоток водицы!

По копейке получала —

полтинник собрала,

Письмо сыну написала

да в войско послала.

Полегче стало. Год прошел,

и второй, и третий,

и

четвертый, и десятый,

а ответа нет ей.

Нет весточки. Как тут быть?

Суму нужно брать ей,

идти... идти собак дразнить —

в путь, от хаты к хате.

Взяла суму, прошла селом,

на выгоне села

и в село не возвращалась...

День и ночь сидела

за околицей. А годы

пролетают глухо.

Сгорбилась да почернела —

не узнать старуху.

Да кому и узнавать-то!

Нищенкой убогой

все сидит себе да смотрит

в поле, на дорогу.

Дни за днями, ночь за ночью,

от ночей к рассвету...

А солдата — ее сына —

нету, нету, нету!..

В час вечерний над озером

буйный ветер лозы гнет.

К ужину родная сына

до зари напрасно ждет.

В час вечерний над озером

шелестит камыш слегка.

Поджидает подруженька

в темной роще казака.

В час вечерний ветер веет,

клонит кустик тощий;

плачет мать родная в хате,

а девушка — в роще.

Поплакала молодая —

запела на зорьке;

поплакала мать седая —

зарыдала горько.

И молилась, и рыдала,

кляла все на свете.

Ох, для матери вы тяжки,

несчастные дети!

Искалеченные руки

к небу подымала,

свою долю проклинала,

сына призывала.

Иль, оставив причитанья,

смолкнет — и с тревогой,

удрученная, сквозь слезы

смотрит на дорогу.

День и ночь глядит. И стала

всех встречать вопросом:

может, где-нибудь солдата

видеть довелось им —

ее сына? Нет, не знают, —

и проходят мимо.

Сидит она, уж не плачет,

тиха, недвижима,

помешалась с горя! Камень

к сердцу прижимает,

То ругает, то ласкает,

Сыном называет

и сквозь слезы тихонечко

песню напевает:

«Змея хату подпалила,

детям каши наварила,

расстелила белый плат,

гуси серые летят;

разлетелись гуси шире,

по четыре, по четыре.

Полетели в дол, в дол!

На кургане — орел.

На кургане среди ночи

он клюет казачьи очи,

а дивчина до восхода

ждет дружочка из похода».

Днем

на свалках по задворкам

черепки сбирала,

бормотала, что гостинец

сыну припасала.

А ночами — растерзана

и простоволоса —

бродит, песни распевает

дико, безголосо.

Люди злились... Она, видишь,

спать им не давала

и крапиву под их тыном

да бурьян топтала.

Дети с палками гонялись

утром за вдовою

по улицам; и в насмешку

дразнили Совою.

У всякого своя доля

и свой путь широкий:

этот строит, тот ломает,

этот жадным оком

высматривает повсюду

землю, чтобы силой

заграбастать и с собою

утащить в могилу.

Третий в карты, словно липку,

обдирает свата,

тот тихонько в уголочке

точит нож на брата.

А тот, тихонький да трезвый,

богобоязливый,

как кошечка, подкрадется,

выждет несчастливый

день для вас, да как запустит

когтища в печенку,—

не разжалобят злодея

и слезы ребенка!

А тот, щедрый, храмы строит.

Тысяч не жалеет,

а уж родину так любит,

так душой болеет

за нее, так из сердешной

кровь, что воду, точит!..

Молчат люди, как ягнята,

вытаращив очи!

Пускай: «Может, так и надо?» —

скажет люд убогий.

Так и надо! Потому что

нет на небе Бога!

Под ярмом вы падаете,

ждете, умирая,

райских радостей за гробом —

нет за гробом рая!

Образумьтесь! Поглядите;

все на этом свете —

и нищие и царята —

Адамовы дети!

Тот... и тот... А что же я-то?

Я, добрые люди,

лишь гуляю да пирую

и в праздник и в будень.

Вам досадно? Сетуете?

Слушать не хочу я!

Не бранитесь! Я свою пью,

а не кровь людскую!

Так, вдоль плетней тропой знакомой

идя с пирушки в час ночной,

болтал я пьяный сам с собой,

покуда не добрел до дому.

Нет у меня детей; жена

не бранит, встречая.

Дом отрадней рая, —

кругом такая тишина

и в сердце и в хате...

Вот и лег поспать я...

А если пьяный да заснет,

пусть хоть орудья катят, —

он усом не моргнет.

И сон же, сон на диво дивный

в ту ночь мне снился.

Тут и непьющий бы напился,

последний скряга дал бы гривну,