Капка
Шрифт:
Мама глубоко вздохнула:
– Пиши. Чем платить-то я стану? Ребятишками?
– Вижу.
Еремей вышел, размашисто хлопнул дверью. В окнах звякнули стекла.
– Одичал, сердешный, совсем одичал, - жалостливо проговорила мама.
Еремей вернулся, поставил на стол нарядную деревянную чашку с душистым крупитчатым медом. Достал с полки каравай белого хлеба, нарезал толстыми ломтями.
– Ешьте.
Мама спросила:
– Ты что, всех, кого изловишь в лесу, спервоначала
– Как же. Держи карман шире. Я бы и вас оштрафовал и в три шеи выгнал бы из леса. Да вот закавыка вышла... Топор твой мне всю душу разворошил. С таким топором в лес идет только горе-горемычное!..
Мама застеснялась, спрятала под лавку ноги.
Еремей снова вышел. Дверью не хлопнул, прикрыл ее осторожно и плотно.
Мы сидели не шелохнувшись. На мед старались не глядеть. Разве что украдкой.
Под нарами во сне взвизгнула собака. Открыла один глаз, посмотрела на нас равнодушно и опять закрыла.
Еремей не возвращался.
Я положила на стол руку и невзначай взяла ложку. Испугалась. Посмотрела на маму. Мама молчала.
Крупитчатый мед очень вкусный.
Когда Еремей вернулся в избу, нарядная чашка была пуста. Мы с Колькой облизывали ложки.
Еремей снял шапку, бросил ее на кровать, вытер ладонью потный лоб, отрывисто сказал:
– Пошли.
У крыльца стояла запряженная в рыдван лошадь. На рыдване - короткие сухие сосновые жерди.
Еремей взял вожжи.
– Ну, милая, трогай!
– Мама, а топор-то?
– Тут он, под дровами, - ответил Еремей.
– Ну, шевелись!
Сытая, гладкая лошадь шагала ходко. Воз на ухабах ворочался, поскрипывал. Мы с Колькой впритруску бежали стороной. Мама задумчиво шла рядом с Еремеем.
– Ну, милая, ну!
– покрикивал изредка Еремей.
Мама кашлянула, проговорила:
– Чудной ты, Еремей.
Еремей не ответил.
– Своих жердей тебе не жаль, а в лесу палку боже упаси тронуть.
– Лес не мой. Государственный.
– А мы-то чьи?
– Тоже государственные.
– Ну так и вот.
– Вот-то, Агриппина, вот, да и не совсем вот. К примеру, на твой усад зайдет твоя же свинья, каково ты на это посмотришь? Погонишь небось?
– Погоню.
– А зачем? Картошку-то ты для нее же растишь.
– Так она ж попортит все.
– Вот потому и я стерегу лес. Ну, милая, тяни!
Меж деревьев мелькнула светлая опушка.
Мы с Колькой, обрадованные, побежали вперед. Нам поскорее хотелось погреть на солнышке озябшие ноги да и подальше уйти от Еремея.
Его громоздкая фигура, тяжелые шаги и всегда угрюмое волосатое лицо пугали нас.
– Он медведя верняком поборет, - тревожно оглядываясь назад, шептал Колька.
–
На опушке Еремей передал вожжи маме.
– Дальше, Агриппина, я не ходок. Не примает меня ваша деревня.
– Она и твоя также.
– Моя... Не знаю... Всю жизнь я в ней чужой. Ну, да ладно. Бог нас рассудит.
Еремей вынул из воза лопату.
– Лошадь пусть мальцы пригонят. Я их тут подожду на опушке.
Еремей вскинул лопату на плечо и пошел к лесу.
Лошадь, повернув голову, проводила его большим черным глазом, беспокойно заржала.
– Ну, милая!
– по-еремеевски крикнула мама, дергая вожжи.
Обратно мы ехали вдвоем с Колькой. Еремея на опушке не оказалось. Мы покричали. Никого. Колька спрыгнул с рыдвана и обмотал вожжами дерево.
– Никуда не уйдет. Бежим.
– Нет, Кольк, так нельзя. А вдруг ее волки съедят. Что тогда? Давай в лес зайдем, посмотрим.
Колька мялся. Я видела, что ему не хочется в лес. Мне и самой не хотелось, но идти надо было.
Я взяла Кольку за руку.
– Идем.
– Только недалеко.
– Ага.
Под Колькиной ногой треснул сучок. Мы вздрогнули и затаились.
"Тук, тук, тук!" - вдруг донеслось до нас.
– Это, Кольк, дятел. Не бойся.
– Смотри-ко, - шепнул Колька.
Я приподнялась на цыпочки. Рядом с лучинистым пеньком, где мама срубила дерево, Еремей сажал новую маленькую сосенку. Мы с Колькой удивленно переглянулись. Еремей утоптал под сосенкой землю и, не поднимая головы, вдруг спросил:
– Лошадь пригнали?
Под нашими ногами зашуршали сухие листья, затрещали ветки...
Дома я спросила маму:
– Мам, а за что Еремея не любят?
– Старостой он при немцах был.
– И людей убивал?
– Отступись! Вишь, мне некогда. На вот постирай, а я пока поросенка накормлю.
Я засучила рукава, встала к корыту. Я любила стирать.
Взбитая в корыте мыльная пена, словно живая, дышит и колышется.
Руки после стирки мягкие, чистые. Ни единого чернильного пятнышка.
– Мам, расскажи про войну и про папу что-нибудь, расскажи и про Еремея.
– Вот дался ей Еремей.
– Он, мам, где ты срубила сосенку, посадил другую.
– Эко дело...
– Мама хотела что-то еще сказать, но передумала, спросила: - Сосенку, говоришь?
– Мы с Колькой видали.
Мама задумалась.
* * *
Вечером мы с мамой перебирали мелкий колхозный лук-севок. Его каждый год осенью развозят по домам в корзинках на хранение.
Нюрка, Мишка и Сергунька лежали на печи. Нюрка вслух по складам читала сказки. Мама тихо говорила: