Капка
Шрифт:
Раскаявшись, дядя Афанасий уходил, а через несколько дней напивался так, что курицы у него изо рта крошки клевали.
Прямо беда с ним, не знаешь, что и делать. И с Шуркой не знаю, что делать. Шурка чаще всех приходил в мое "царство". Стоял передо мной на коленях, клялся, что будет хорошо учиться и перестанет драться. А встречал меня на улице и снова сжимал кулаки.
И все-таки я верила: раз люди в моем "царстве" становятся хорошими, значит, они могут быть и на самом деле хорошими. Просто они ленятся и не хотят,
После зимы "царство" мое затуманилось, покрылось пылью. Я все перемыла, перечистила и присела на чурбачок отдохнуть.
– Капа! Ка-па!
Это мама звала меня, но я не откликнулась. Я знала, зачем она зовет. В лес за жердушками идти. Поросенку хлев делать.
– Колюшка, не видал Капку?
– Не-е-т. Она, наверно, у ручья. Я сейчас сбегаю.
Я вылезла из погреба, прокралась по бурьяну и вынырнула перед самым Колькиным носом.
Колька от неожиданности прыгнул в сторону.
– Тебя мать ищет.
– Мы в лес пойдем.
– И я с вами. Побегу переобуюсь.
– А мы босиком.
– Ну и я босиком.
Мама с топором и веревкой в руках шла впереди. Мы с Колькой шагали за ней.
На коряжистых ветлах кричали грачи. В воздухе пели жаворонки. Было тепло, светило яркое солнце. Но земля еще не отогрелась. Подошвы ног стыли, и мы старались идти по колючим, просохшим бугоркам.
Ноги у мамы были в синих прожилках, узловатые и худые. Ступни широкие, большие.
– Они у нее что, болят?
– спросил Колька.
Я не ответила. Я и сама не знала, почему у мамы такие некрасивые ноги. Мне было и жалко маму и как-то неловко за нее. Колька подтолкнул меня в бок локтем:
– Спроси.
Я остановила маму, наклонилась к ее ноге и провела пальцем по большому темному узлу.
– Это что у тебя, мам?
– От родов это. Да от тяжелой работы.
Мы с Колькой погрустнели.
Мама подошла к стройной гладкой сосенке, поплевала на руки и с размаху ударила топором под самый корешок золотистого коричневого ствола.
Ук!
– вздрогнула парная тишина леса.
Ук! Ук! Ук!
Мама отбросила с головы полушалок.
Ук! Ук! Ук!
Дерево было нетолстое, а мама рубила его долго.
Тупой, зазубренный топор обглодал, измочалил сосенку кругом, а она все стояла. Мама измучилась, швырнула топор в сторону, уперлась в ствол руками, поднатужилась - и дерево, треснув, устало повалилось. На корявом лучинистом пне выступили смолистые капельки слез.
– Ма-ма!..
Из густых зарослей выбежала огромная рыжая собака.
Я подбежала к маме, прижалась к ней. Колька спрятался за меня. Собака затявкала.
На ее лай из лесу вышел лесник Еремей. Тот самый страшный хромой
За плечами у Еремея висело ружье. То самое ружье, из которого, говорили, он когда-то кого-то застрелил.
Мама подняла топор.
Еремей улыбнулся:
– Полушалок возьми.
Мама подняла полушалок:
– Не подходи!
– Сжала губы, побледнела.
– Ну, ну, Агриппина, не балуй.
Еремей посмотрел на уродливый пенек и покачал головой.
– Как кабаны грызли.
Он протянул руку и взял у мамы топор.
– Не трог!
– взвизгнула я.
– Отдай!
Еремей нахмурился.
Постоял немного, сказал:
– Идемте за мной.
Губы у мамы дрогнули. Она заплакала.
– Еремей Николаич, четверо у меня...
– Знаю. Идем.
Еремей широко зашагал в лес.
Мы с Колькой перепугались.
– Цыц!
– прикрикнула на нас мама и резко накинула на голову полушалок.
– Идем, душегуб.
Срубленная сосенка, распластав ветви, сиротливо лежала на желтой траве.
Еремей привел нас к своей сторожке. Взошел на расшатанное крыльцо, снял ружье, распахнул дверь, в которую тут же юркнула собака.
– Заходите!
– Нет уж, мы и здесь постоим, - ответила мама.
– Пиши свою бумагу.
Еремей сердито бросил в угол наш топор.
– Бумагу... Нет у меня бумаги.
– Нет, - удивилась мама, - а пошто ты нас сюда притащил?
– Поговорить захотелось, Агриппина Васильевна.
– Знаем мы твой разговор. Пиши скорее, а топор верни. Нельзя нам без топора-то.
– Знамо, нельзя. Входите.
Мы боязливо прошли мимо Еремея. В маленькой избе было пустынно. Пахло жареным мясом.
На полу, возле кровати, лежала волчья шкура с когтистыми лапами и оскаленной головой. Над кроватью на березовом сучке сидел с застывшими круглыми глазами филин. У небольшого окна деревянный стол, скамья. На краю скамьи цинковое ведро с водой. В воде ковш. Под самым потолком электрическая лампочка. На кровати полосатый матрац, скомканная цветастая подушка, серое байковое одеяло и овчинный тулуп. Под кроватью, на соломенной подстилке, лежала собака.
Как только мы переступили порог, она заурчала.
– Цыган!
– строго прикрикнул на нее Еремей.
Собака покорно положила голову на солому, приветливо замахала хвостом.
– Присаживайтесь.
– Мы так. Мы привычные.
– Что, боитесь? Еремея все боятся. Еремея никто и за человека-то не считает.
Мама в страхе присела на уголок скамьи.
– Дык, Еремей Николаич...
– Душегуб. Поперек горла у всей деревни стал. Изверг. Лес не дает губить... И не дам! И на тебя акт писать буду.