Чтение онлайн

— Не очень. Я просто слышу эмоции других людей. Между прочим, люди тоже более остро ощущают мое настроение. Ты знаешь, как у меня это впервые проявилось? Еще на Земле, когда я жила в Чикаго. Я тогда была совсем юной, даже двадцати еще не стукнуло. На меня напал хулиган. Улица была пустынная, темная. Я побежала, но он бежал быстрее и скоро догнал. И в этот момент у меня в голове как будто что-то щелкнуло: я перестала принимать и начала передавать. Не знаю, как это получилось, но я транслировала весь свой ужас, омерзение, протест намного сильнее, чем это доступно нормальным людям. Ты понимаешь меня, Тони?

— Наш словарный запас не рассчитан на описание подобного рода переживаний, — заметил доктор, — но я тебя очень хорошо понимаю.

Что было дальше?

— Он упал на тротуар и начал биться в корчах, как выброшенная на берег рыба. А я побежала вперед, не оглядываясь, пока не добралась до людного перекрестка. Я потом просматривала газеты, но в них об этом ничего не писали, так что с тем парнем, наверное, ничего страшного не случилось.

Анна замолчала, вскочила с кресла и нервно заходила по комнате. Потом подошла к окну и долгое время стояла, вглядываясь в окутанные ночным мраком просторы Лакус Солис. Когда она снова заговорила, голос ее дрожал от напряжения:

— Прошу тебя, Тони! Все не так плохо, как кажется. Я не умею передавать сознательно и в любой момент, когда мне этого захочется. — Анна повернулась к Хеллману. Теперь голос ее стал больше походить на нормальный. — Люди обычно не держатся так о т к р ы т о, как тот тип на улице. Кроме того, чтобы повторить подобное, необходим особый эмоциональный настрой. Вот сегодня, к примеру, я пыталась транслировать, но ничего не вышло, хотя я старалась изо всех сил. Поэтому и голова болит.

— Сегодня?

— Да. Потерпи минутку, я тебе скоро все расскажу. А сейчас… Я говорила, что никому и никогда не открывала свой секрет. Пойми, Тони, для меня очень важно, чтобы ты, именно ты, выслушал до конца мою исповедь. Ты первый и единственный человек на свете, которому мне самой хотелось открыться. Но я не уверена, найду ли силы выдержать, если буду все время чувствовать твою настороженность и страх.

Анна умолкла и перевела дыхание.

— Давай я попробую договорить по-своему. Я постараюсь ие обращать внимания на твои эмоции, а к концу рассказа, быть может, они у тебя сами собой изменятся к лучшему. Так вот, после того случая в Чикаго я устроилась на работу в одну контору. Со мной работала девушка, которая почему-то с первого дня сильно меня невзлюбила. Представляешь, каково мне было сидеть на своем месте и восемь часов в день ощущать поток враждебных эмоций? Сколько раз я пробовала переключиться и направить в ее мозг что-нибудь дружелюбное или успокаивающее, но все мои усилия шли прахом. Ее чувства были для меня открытой книгой, и в то же время я не могла в них проникнуть. Она настолько меня ненавидела, что оказалась органически не в состоянии что-либо от меня принять. Это очень важный момент, Тони! Это доказывает, что любой человек, и ты в том числе, может без труда защитить свое сознание от чужого проникновения. Ты ведь веришь, что я тебя не обманываю, Тони?

Хеллман ничего не ответил. Прежде он должен был сам обрести уверенность, потому что знал — она раскусит любую ложь. Лучше уж промолчать, чем пытаться в ее присутствии выдать желаемое за действительное. Он встал и подошел к ней, по-прежнему не решаясь заговорить.

— Ой, какой же ты дурачок! — тихо засмеялась Анна. — Большой, добрый и беззащитный дурачок! Помнишь, я сказала, что мне с тобой легко работать? Это потому что ты такой хороший и добрый. Большинство людей завистливы, а многие — так просто вредины. И эмоции у них неприятные, как вонь. А ты совсем другой. Даже когда ты злишься, это добрая злость, честная, справедливая. Тебе не нравится унижать людей, сводить счеты, использовать в своих интересах. Ты просто очень хороший человек! — Она лукаво усмехнулась. Ну вот, теперь я, кажется, наговорила лишнего.

Тони затряс головой:

— Ничего лишнего! Все хорошо, девочка! Все в полном порядке.

В глазах Анны стояли слезы. Он склонился над ее лицом, автоматическим движением достал из раскрытого саквояжа бинт, взял девушку

за подбородок и, как маленькому ребенку, осторожно промокнул уголки глаз.

— Можешь продолжать, — кивнул доктор. — И не волнуйся больше по поводу моих эмоций. Так что с тобой случилось сегодня ночью? Почему голова болит? И что это за странный обморок? Боже, какой я идиот! Конечно! Ребенок стал задыхаться и корчиться — и тогда ты закричала. Ты закричала, умоляя перестать тебя душить!

— В самом деле? Не помню. Мне казалось, я только подумала об этом. Ты знаешь, у меня в голове все смешалось. Это было ужасно! Ощущение колоссального дискомфорта: как будто ты задыхаешься, тонешь, вот-вот разорвешься изнутри. И голод. Жуткое чувство голода. И все это навалилось на меня с такой невообразимой силой, что я сама чуть не взорвалась. Очень странно. Дети не испытывают таких сильных эмоций. Возможно, здесь усилителем послужил инстинкт самосохранения. С другой стороны, Санни — очень "громкий" малыш. Когда он появился на свет… — Анна поежилась, словно от холода. — Я была страшно рада, что ты тогда услал меня из палаты. Не знаю, смогла бы я удержать себя в руках. А когда пришел Джим, я сосредоточилась на его чувствах, да и дверь была закрыта. Но это все не важно. Ты спрашивал про обморок. Санни виноват, конечно, но вряд ли бы я потеряла сознание, не проведи я больше часа за работой в одной комнате с Дугласом Грэхэмом. Он…

— Грэхэм?! — зарычал Тони. — Ты хочешь сказать, что этот негодяй осмелился…

— Тони! Как тебе не стыдно? А я-то думала, тебе все равно. Впервые за последние часы смех ее звучал весело и беззаботно.

Хеллман не успел еще сообразить, что сам себя выдал, как Анна внезапно замолчала и сделалась необыкновенно серьезной.

— Нет, Грэхэм ко мне не приставал, если это тебя беспокоит. Отрицательный заряд исходил из его рукописи. Точнее, из его головы во время работы над рукописью. Я знаю, что он чувствовал. Им попеременно владели злоба, раздражение, презрение. Казалось, на душе у него какой-то нарыв. Так ведут себя люди, которые собираются кому-то отомстить или сделать больно. И все его эмоции каким-то образом были связаны с рукописью. Он писал о нашей колонии и — честное слово, Тони! — мне стало страшно. Но я не могу быть уверенной в том, что он замышляет недоброе. Теперь ты сам видишь, в чем тут загвоздка? Я пыталась транслировать ему, но Грэхэм как будто отгородился глухой стеной. В результате я ничего не добилась, кроме головной боли.

— Понятно, — кивнул доктор. — А потом, когда ты пришла к Кендро и началась катавасия с ребенком, у тебя уже не осталось сил самой поставить барьер. Расскажи-ка мне поподробней о Грэхэме. Даже если ты ни в чем не уверена, попробуем вместе проанализировать его мысли и чувства.

— Когда Джим меня разбудил, мы с ним вместе пошли в больницу, Грэхэм работал в твоем кабинете. Спросил, из-за чего шум. Я ему рассказала. Он выслушал и стал задавать вопросы, пока не вытянул из меня самые мелкие подробности. И все это время я ощущала нарастающие в нем раздражение и злость. Потом он снова уселся за машинку и начал печатать. Чувства его становились все сильнее, так что у меня голова закружилась. Тогда я попыталась транслировать, но не смогла пробиться. Вот и все, собственно.

— Значит, ты не знаешь точно, о чем он думал, когда испытывал все эти отрицательные эмоции?

— Откуда же мне знать?

— Ну, тогда нам не о чем беспокоиться, — со вздохом облегчения сказал доктор. — Ты совершила вполне естественную ошибку. Чувства Грэхэма были направлены вовсе не против нашей колонии. Дело в том, что вечером, после твоего ухода, мы с ним поговорили, и журналист твердо пообещал выступить на нашей стороне. И писал он, кстати, как раз о том бедственном положении, в котором мы все оказались по вине наркодельцов и безответственных правительственных чиновников. Нисколько не сомневаюсь, что при этом он злился, но не на нас, а на Белла с Бреннером.