Чтение онлайн

–  Константин.

–  А я Галина. Галина Сергеевна Кравцова по паспорту.
– Протянула руку. Ладонь у нее маленькая, теплая и сильная.

Она вышла, возилась в сенях, как мне показалось, очень уж долго. Я, сам не знаю почему, хотел, чтобы она сидела рядом, чтобы ее губа подрагивала. Никогда в жизни такого я еще не испытывал. И доверие к женщине, которую еще час назад совсем не знал и не хотел знать, крепло.

Она вошла в комнату.

–  Вот, вино.
– Поставила бутылку возле меня.

Взглянув на этикетку, я встал, посмотрел ей в глаза.

–

 Что с вами?
– спросила потерянно.

Не отвечая, круто повернулся - и к вешалке.

–  Ключ на месте, - негромко сказала она.

Вошел в свою комнату - охватил холод, сырость. Лег, никак не мог согреться… Нехорошо на душе, глупо нехорошо… Перед бабенкой-стервой… Сразу же показала себя - вино выставила, не постеснялась!…

Спать, спать. Но так и стоит перед глазами бутылка «пиногри», ай-данильский. Сорт наш, крымский, редкостный, - бывало, и за большие деньги не добудешь. Немцы с ходу разграбили старинное хранилище, и вон куда дошла бутылка… Дедок не врет: дровишки, винцо… В кутерьме военной такие не теряются.

К утру сон сморил накрепко. Слышу, стучат, но голову поднять не могу.

–  Живой здеся кто, а?
– Вошел старшина.
– Цельный час гремлю, шумлю, а вы вроде намертво сваленный.

–  Чего приперся в этакую рань?

Старшинские глаза обзыркали комнату.

–  Не скажите, десятая година… Вызывают в военкомат.

–  На что понадобился?

–  Добрая весть поутру ходит.

Схватил старшину за плечи:

–  Ну?

–  Ждут, а потом - прямехонько фрица дубасить!

Собрался как по тревоге. У самой калитки оглянулся - домишко провожал меня молчаливыми окошками.

9

Большая станица, а в ней фронтовой офицерский резерв. Как многие кубанские станицы, и эта растянулась на версты. Улицы широки, дворы просторны, местами сливаются - ни заборов, ни плетней. Меж оголенных акаций дымят трубы хат-мазанок под камышовыми крышами.

Я знаю: полы в них земляные, с тонким слоем зеленого кизяка, окна с глухими ставнями и железными задвижками. Главная улица - Красная. Тут немало домов под оцинкованными крышами, стены из красного кирпича.

Тучи поливали перенасыщенный чернозем дождями, стояли лужи, грязь топкая, глубокая.

У каменного дома с высоким фундаментом, застекленной верандой, над которой тяжело склонился мокрый красный стяг, топтался дневальный. Я спросил:

–  Здесь штаб офицерского фронтового резерва?

Из- под капюшона сверкнули строгие глаза.

–  Вымойте сапоги, а то не пущу.

–  Что такой приветливый?

–  Вот придет ваша очередь, подневалите на этом собачьем холоде - еще не так запоете…

Я натаскал из колодца с журавлем воду в корыто, помыл сапоги, подошел к дневальному:

–  Подойдет?

–  Мне-то что, полковник Мотяшкин так требует…

–  А кто он такой?

–  Начальник фронтового резерва товарищ полковник Мотяшкин. Тыловик. Чего стоите? Идите и непременно загляните в каморочку. Там щетки, крем, иголочки,

ниточки… Теперь так заведено. И шинель снимите…

Чистил сапоги, прикидывал, соображал: надо быть в форме, взять верный тон… Кажется, все в порядке.

Остановился перед дверью, обитой черным дерматином, постучал:

–  Разрешите, товарищ полковник?

–  Войдите.

–  Подполковник Тимаков прибыл в ваше распоряжение!

Полковник, с ежиком седых волос, лобастый, пристально посмотрел на меня.

–  Молоды. Давно в звании подполковника?

–  Приказ наркома обороны СССР от двадцать шестого ноября тысяча девятьсот сорок второго года за номером ноль двести сорок два!

–  Похвальная память. А наблюдательность и хорошая память - наиболее важные качества воина. Надеюсь, в резерве буду иметь достойного старшего офицера.

–  Рад стараться!

–  К сожалению, не все это понимают.
– Полковник вышел из-за стола, усадил меня на черный диван с высокой спинкой и сам уселся рядом.
– Есть такие, что считают фронтовой резерв местом ничегонеделания, вроде приятной паузы между госпиталем и передним краем. Отсюда случается и вино, и карты, и прочее… У меня свой взгляд. Именно здесь, в недалекой от фронта, но достаточно спокойной обстановке, офицер обязан до конца проштудировать новый устав полевой службы, аккумулировать дисциплину…

Он говорил, а его дребезжащий, будто простуженный голос казался мне знакомым. Где же я его слышал? Постой!…

…Тогда меня внесли в вагон, уложили на нижнюю полку, дали снотворное. Уснул, но передо мной все время возникали картины лесной жизни, одна из них была такой реальной - хоть рукой трогай: Будто я в горах, на крутой скале. Разбегаюсь, чтобы прыгнуть, натыкаюсь на что-то твердое и… прихожу в себя от боли.

–  Не надо биться головой об стенку, - слышу женский голос.

Вагон вздрогнул от толчка. Едем. Сознание мое снова раздваивается: соображаю, что нахожусь в санитарном эшелоне, что меня куда-то везут, но вместе с тем переживаю и другое, что надвигается, как падающая стена… Я в глухой пещере, коптят под ее сводами свечи - горит кабель, - на сталагмитовых наплывах лежат раненые. Заросшие лица, растрескавшиеся губы. Кто-то, расшвыривая носками сапог гремящие пустые банки, бежит ко мне. «Костя! Немцы минируют выход!» - Это голос комиссара. «Автоматчики!» - ору что есть силы. Вижу вспышки, даже полет трассирующих пуль, а звука нет. Нет!… «Стреляйте, какого черта! Стреляйте!…» Чья-то холодная рука притрагивается к моему разгоряченному лбу:

–  Не кричи. Настрелялся - больше некуда…

–  Кто ты? Где я?

–  Едем, слышишь?…, Я при тебе, сестра. А ты лежи спокойненько. И тебе легче и другим, а то шибко орешь!

–  Верно, сестра… - Голос надо мной дребезжащий, вроде простуженный.
– Надо врача позвать. Сестра! Пусть замолчит…

–  Он бредит, товарищ полковник.

–  Успокойте, есть же средство… Ведь с ума сойдешь от одной вони… Почему не перевязываете его? Требую начальника эшелона!

–  Нечего требовать, лежите спокойно со своим аппендицитом.