Избранное
Шрифт:
– Что ты потерял в Краснодаре? Наши ж в Сочи.
– Я кадровый офицер, и судьба моя в руках армейских богов.
– Веру ты нашел?
– Веру? Я ее не искал.
– Почему не искал?
– Глубокие складки набежали на высокий лоб Сергея Павловича.
– Она же родила.
– Как это - родила?
– Как все женщины рожают. Только в госпитале, раненая. Ребенок у тебя.
– Я совершенно ничего о ней не знаю с тех пор, как ее эвакуировали на Большую землю.
Сергей Павлович посмотрел на мои ордена.
– Когда
– Получал я их в бакинском госпитале.
– После твоего ранения месяца через два или три, уж не помню, пришла радиограмма из Центра. Сообщали, что Вера Куликова лежала в Армавире в госпитале в сорок втором году. О дальнейшей ее судьбе мы ничего не знаем…
Я находился в странном состоянии: ни боли, ни страдания, ни радости.
Вера в мою жизнь ворвалась так же внезапно, как и ушла из нее.
Встретились мы за два месяца до войны, в санатории. Мне было двадцать три года, и был я, молодой лейтенант, беспричинно счастлив, влюблялся во всех красивых женщин. Ходил, выпячивая грудь, но в душе был до смешного робок и стеснителен. Она с мужем появилась в столовой; их усадили за мой стол. С трудом я оторвал от нее взгляд и уткнулся в тарелку с жарким.
Она заказала обед, переставила приборы, улыбнулась мне:
– А вы здорово загорели.
– Солнце крымское…
– Ух как я соскучилась по нему!
– А вы бывали здесь?
– Да, еще девчонкой.
Она с детским почмокиванием съела дрожавшее желе, вытерла салфеткой пухлые губы, спросила у молчаливого мужа:
– А что будет дальше?
– Пойдем отдыхать, - сказал он.
– О, скучища!
– Она смело взглянула на меня карими глазами, над которыми высоко были приподняты густые короткие брови.
– А вы мне покажете море?
Муж скользнул по мне тяжелым взглядом.
– Ты не против?
– спросила она его.
– Пожалуйста.
– Он зевнул.
Мы относились друг к другу по-дружески, раза два ходили в парк, на Крестовую, хорошо сыгрались на волейбольной площадке. Она легко подбрасывала над сеткой мяч, а я, высоко подпрыгивая, лихо резал под одобрительные хлопки зевак. Как-то я стал свидетелем неприятной сцены: смущенно озираясь, Вера тащила перепившего мужа в палату, тихонько по-бабьи причитая: "О господи! За какие грехи на мою голову такая напасть!»… Мне стало жаль ее.
После этого случая Вера показывалась только в столовой. Время моего отъезда приближалось, и я торопил его, убивая часы в походах по горам.
Был хороший день - вовсю светило солнце, блики его играли на мелкой ряби моря. Я далеко заплыл. Вдруг услышал ее голос:
– Костя, сюда!
Выплыл на женский пляж.
– Здравствуй, что тебя не видно?
– Садись и не спрашивай ни о чем. Лучше скажи, какая у меня спина?
– Загорелая…
– Пойдем на Крестовую.
– Но мы были там.
– Пойдем, пожалуйста.
Тропа вилась над старыми виноградниками, пропекалась
– Смотри, Вера! Покрепче бетона. Вот так раствор! Говорят, на яичном белке…
– Поцелуй меня, Костя…
…Они уехали внезапно.
Началась война. Наша Крымская дивизия уже сражалась у Каховки, а меня вместе с группой командиров-коммунистов направили в распоряжение обкома партии: готовились к партизанской войне.
Бои шли у Перекопа, когда Вера как с неба свалилась и вошла в мою холостяцкую комнату и сказала:
– Константин, без тебя не могу…
В партизанском отряде нас считали мужем и женой. Вера тяжело перенесла зимний голод - исхудала, болела. Самолеты стали садиться на наши ночные аэродромы, и ее эвакуировали.
Когда горы, казалось, ходили ходуном от ураганного ветра, когда холодные дожди днем и ночью секли леса, а речушки так взбухали, что сносили бревна-перекладины, по которым мы перебирались с берега на берег, на наши землянки наваливалась тоска. Тогда пели, чаще всего «чапаевскую». «Ты не вейся, черный ворон, над моею головой», - запевала Вера, у нее это ладно получалось. И потом мы пели те же песни, но такого запевалы у нас уже не было. Голос ее хорошо помню, а облик - как в тумане. В лесу мы все были на одно лицо - мужчины и женщины, пожилые и молодые.
И вот снова Вера врывается в мою жизнь. Вера - мать моего ребенка…
Запросили Сочи - ничего нового: ее дорога оборвалась в Армавире, в госпитале 4148.
Тепло из предгорий отбросило зиму за Кубань. В городе грязь непролазная. На вокзале нашлась добрая душа: помощник коменданта устроил меня на поезд, следовавший до Армавира.
На разъездах пропускали фронтовые эшелоны, санитарные поезда; прошел товарняк со скотом - второй путь еще не был восстановлен. За окнами тянулась серая степь, затихшая в ожидании запоздалого снега.
Армавир встретил солнцем - зимним, блеклым.
Город не город, станица не станица. Взорванный элеватор, обгоревшая коробка маслозавода. Пустынная площадь.
Увидел развалины. Мне сказали - бывшая школа, в которой и располагался эвакогоспиталь.
Подошел - груда кирпичей, остаток стены, поросшей мхом, и тополя, выстроившиеся в ряд, оголенные, сиротливые. Тогда, в августе сорок второго, они шелестели серебристыми листьями, и Вера, наверное, смотрела на них из окна…
За руинами заметил хатенку с железной трубой над толевой крышей. Подхожу - пахнет дымом.