Чтение онлайн

Переждав, когда смолкнет станица, Болотников вновь поднял чарку.

– Помянем, донцы!

Болотников осушил до дна оловянную чару и спрыгнул с бочонка. Казаки тотчас хлебнули из баклажек и дружно налегли на уху.

В Родниковской станице обитало триста донцов. Домовитые казаки жили в куренях, а большинство ютилось в шалашах и землянках, не имея ни кола, ни двора. То была голытьба, самая что ни на есть воинственная и дерзкая вольница, готовая по первому зову атамана пойти хоть на край света, хоть к черту в пекло. Из голытьбы верстались дозоры и разъезды, из голытьбы подбирались казачьи

сотни для степных набегов.

Прибыл из своего шалаша проспавшийся дед Гаруня. В походы он давно не ходил, однако донцы почитали его за прежние заслуги – и не только в Диком Поле, но и в Сечи, где запорожец провел не один десяток лет. Иван Гаруня был одним из тех казаков, чья острая сабля гуляла и по татарам, и по ногаям 178 , и по турецким янычарам 179 . Много видел за свою долгую жизнь старый казак. Не раз бывал он и станичным атаманом.

Казаки потеснились, усадили Гаруню подле Болотникова. Иван Демьяныч скинул с головы трухменку, повел по лицам донцов приунывшими очами.

– Сухо в баклажке, дети.

Гаруне протянули сразу несколько баклажек.

– Плесни в душу грешную.

Гаруня отпил полбаклажки и вмиг повеселел, молодцевато крутнув длинный серебряный ус.

– Знатная горилка, хлопцы.

Достал из штанов кисет и короткую черную деревянную трубку с медными насечками, насыпал в нее табаку, раскурил от уголька.

В станице «богомерзкое зелье» курили многие: наловчились от запорожцев, которых немало перебывало на Дону. Вот и сейчас тут и там потянулись над лохматыми головами повольников едкие сизые дымки.

Устим Секира, сидевший обок с Мироном Нагибой, молвил с подковыркой:

– Ну что, есаул, добра ли горилка?

Мирон поперхнулся: вечно сунется этот чертов казак!

Недавно Нагиба дюже провинился. В пролетье набежала на Родниковский городок малая татарская рать в триста сабель. Станица приняла бой, который длился от утренней зари до вечера. Удало рубился Мирон Нагиба, более десятка татар развалил своей саблей. Ночью же, вопреки приказу атамана, завалился в курень и осушил с устали полведра горилки. А чуть свет вновь набежали татары, но Мирон Нагиба, возглавлявший сотню донцов, на бой не явился. Лишившись атамана, повольники потеряли многих казаков и с превеликим трудом оттеснили ордынцев в степь. Мирона Нагибу нашли спящим в курене. Круг огневался и порешил: лишить Мирона чарки до следующего набега. А набега не было три месяца. Казаки мирно ловили рыбу, выбирались в степи на оленей и вепрей и каждый божий день попивали горилку. Мирон удрученно поглядывал на захмелевших станичников и, сглатывая слюну, уходил со смертной тоски далеко в степь, дабы не слышать веселых песен донцов. Таем же он выпить не мог: на Дону в одиночку не пьют, да и учуять могли, винный запах въедлив, его ни чертом, ни дьяволом из нутра не выбьешь. Учуют – и прощай тихий Дон. Тех, кто рушил повеленье круга, сурово наказывали. Могли из станицы выгнать, да так, что нигде тебя больше в казаки не примут. А могло быть и того хуже: в куль – и в воду. Вот и терпел казак до самого Ивана Купалы, покуда на Родниковскую станицу вновь нб напали ордынцы.

Тогда сабля его была самой ярой.

Круг сказал:

– Лихо бился Нагиба. Допустить к чаре.

Теперь Мирон Нагиба весело сидел у котла и блаженно потягивал из баклажки.

Но чем больше хлебали донцы ухи, тем все меньше оставалось горилки в баклажках.

Устим Секира, глянув в пустую чару, пощипал смоляные усы, малость покумекал и, прищурив глаза, обратился к Болотникову:

– Дозволь слово молвить, атаман?

– Молви, Секира.

Казак поднялся на бочонок, скинул с плеч зипун, а затем сбросил с себя и рубаху. Ухватился руками за голый пуп, скорчился, страдальчески закатил глаза.

– Аль приспичило, Секира? – загоготал Емоха.

– Приспичило, братцы. Ой, пузу мому тошно!

– Никак рожать собрался.

– Хуже, братцы. Черт в пузе завелся. Мучает, окаянный!

– Так избавься, Секира!

– Пытал, братцы. Сидит!.. А ну послухай, Бобыль. Нечайка подошел, приложил ухо к животу.

– Сидит, донцы!

– Во! Чуете, братцы. Каково мне, вольному казаку, черта терпеть! Ой, тошно, станишники! – пуще прежнего заорал Секира.

К нему подошел Емоха, ткнул в пуп рукоять сабли.

– Дай вызволю.

– Не! Черт сабли не боится.

– А чего ж он боится?

Секира картинно подбоченился, крикнул задорно:

– А ну скажи, скажи, казаки, чего нечистый боится?

– Горилки, – изрек вдруг дотоле молчавший Гаруня.

– Горилки!.. Горилки! – громогласно понеслось по станице.

Секира молитвенно воздел руки к небу.

– И до чего ж разумное войско у тебя, господи! Спрыгнул с бочонка и ступил к Болотникову.

– Горилки треба, батько. Иначе не выбить черта. Дозволь из погребка бочонок выкатить. Дозволь на христово дело.

– Так в погребе же последний.

– Ведаю, батько. Но ужель казаку с чертом ходить? Секира пал на колени, сотворил скорбную рожу.

– Избавь от нечистого, батько!

Болотников рассмеялся, обратился к кругу:

– Мучается казак, донцы. Избавить ли его от сатаны?

– Избавить, батько! – рявкнуло воинство.

– Кати бочку, Секира! – махнул рукой атаман.

До перетемок гуляли казаки: плясали, боролись, горланили песни… А по мглистой степи разъезжали сторожевые дозоры, оберегая станицы от басурманских набегов.

Пленный татарин так ничего толмачу и не поведал. Не испугала его и сабля Емохи, когда тот захотел отрубить ордынцу голову. Закричал, забрызгал слюной.

– Что он лопочет? – спросил Болотников.

– Лается, атаман. Называет нас презренными шакалами и шелудивыми собаками, – пояснил толмач.

– Дерзок ордынец.

Емоха вновь подступил к татарину с саблей.

– Не пора ли к аллаху отправить, батько?

– Аллах подождет, Емоха, – остановил его Болотников. – Нам татарский умысел надобен. Неспроста юртджи в Поле лезли.

– А может, на огне его поджарить?

– Этот и на огне не заговорит.

Болотников прошелся по куреню. Упрям ордынец! Свиреп, отважен, и погибель ему не страшна.

– Уведи его пока, Емоха, и покличь мне старшину.