Чтение онлайн

Виктор пристроился в конец очереди, отключил головной мозг, потом желудок и отдался во власть позвоночника.

Мыслить спинным мозгом было интересно.

Мир изменился до неузнаваемости и виделся совсем в ином свете. Казалось, будто все обстоит наилучшим образом.

По мнению спинного мозга, главное, чтобы вертикальная нагрузка не превышала допустимой нормы. Остальное — трын-трава. Солнце пригревало в спину, и позвоночнику было приятно. Рядом табунились другие позвоночные, что создавало ощущение уюта и безопасности. Общность цели объединяла и рождала уверенность в собственных силах. Запах из забегаловки казался чудным, поскольку не грозил увеличением вертикальной нагрузки.

Но у самых дверей

очередь разбухла, там слышалась ругань, и вроде даже пихались. Вертикальная нагрузка осталась прежней, но со всех сторон стали ощущаться чувствительные толчки. Если бы давили сверху, это бы еще куда ни шло. Запас прочности позволял терпеть долго. Но предательские удары, особенно в спину, парализовали всякое желание сопротивляться. Позвоночник возмутился и заявил, что складывает с себя полномочия. Это вызвало негодование всего организма, но спинной мозг огрызнулся, сказав, что пусть его увольняют, а стоять за вермишелью он больше не будет. Тут не выдержал самый заинтересованный участник.

— Какая вермишель?’ — взвыл желудок. — Причем здесь вермишель, ты... позвоночник!

— Заткнись, язва недорезанная, — отвечал позвоночник брезгливо. — Можно подумать, ты к телячьим отбивным привык. Сожрешь, что дадут.

— Нет, вы послушайте! — исходил соком желудок. — Откуда он знает, что дадут? Что ты вообще в этом понимаешь, кость рыбья!

— А ну вас всех, — проскрипел позвоночник. — Стойте, если хотите, а я отключаюсь. — И он согнулся вопросительным знаком.

Но тут в дверях образовалась брешь, желудок рванулся первым, остальные за ним, и Виктор очутился внутри забегаловки.

Позвоночник оказался прав — давали вермишель. Походная кухня чадила гарью, посетители нервничали, торопились, стучали подносами, звякали посудой. Казалось, вот-вот прозвучит зычное «Становись!», и всем придется, побросав недоеденное, выходить на построение. Головной мозг призывал к решительным действиям: требовал растолкать более слабых и взять приступом раздаточную линию. Кричал, что обладает опытом боевых операций, участвовал в детских военно-спортивных играх и берется руководить атакой немедленно. Желудок униженно скулил, поддакивал полководческим амбициям головного мозга и тоже подзуживал Виктора. Виктор еле себя сдерживал.

Наконец, бойня осталась позади. Вытерев жирные губы, Виктор выскочил на улицу и засучил ногами по снегу, улепетывая прочь от страшного места. Желудок озадаченно молчал, перебирая вермишелинки по одной. Черт дернул посетить привокзальную столовую!

Проходя мимо ресторана, Виктор остановился, в надежде пристыдить головной мозг за паникерские настроения и неуместную воинственность. За стеклом горели яркие буквы капитального табло: «Спецобслуживание». Рядом стоял огромный иностранный автобус, размалеванный в полном несоответствии с правилами маскировочной окраски.

— Не поддавайся! — шепнул головной мозг. — Это они нашу бдительность усыпляют.

Виктор подумал, что, наверное, идут мирные переговоры, и посторонних решили не пускать.

— Хоть бы договорились, — вздохнул он.

День, между прочим, близился к концу. Солнце уже не сверкало, как бенгальский огонь, заброшенный в небо, а гаснущим факелом пряталось где-то между домами, за вокзалом, за железной дорогой, за новыми районами, за городом и еще дальше — за лесом. Воскресенье стремительно мчалось к своему финалу, и Виктор тоже спешил в общежитие, надеясь, что, может, хоть там произошло что-то необычное за время его отсутствия. Может, упав на кровать и уставившись в потолок, он сумеет, наконец, уловить свежую мысль, которая подскажет, что же он искал сегодня весь день, да и многие дни раньше. Или опять воскресенье прошло впустую? А вдруг завтра наступит тот самый понедельник?

Курьера нет, резидента нет, связи нет...

Может, их вообще нет?! Нет, не может быть. Исключено. Отпадает по всем признакам. По всем косвенным признакам!

Правильно. А других признаков не бывает. На то он и разведчик, чтобы по мелочам восстанавливать истину. Раздайте дураку одни козыри, тот и дураком не покажется. А если по зернышку, по веточке, по перышку; нервы в кулаке, ушки на макушке, нос по ветру, да при этом сам себе на уме — вот тогда ты перспективен, тогда, возможно, тебя и оценят, если момент не упустишь. А до тех пор полезно и дурачком прикинуться. Раздобыть маленький козырь, носить его на вытянутой руке и кричать: <Видали?!» И пускай хихикают, пусть думают, что малость не того, главное, чтобы успокоились — тут ты, на месте, на виду. Успокоились, а ты туза из колоды хвать! Спохватятся, конечно, да поздно. Где туз козырный? То-то.

А пока ни-ни! Дашь слабину — сомнут и затопчут. И не потому, что туз им твой нужен, а просто, чтобы у тебя его не было. Так ведь оно всем спокойнее.

Виктор подошел к общежитию, когда уже начало темнеть. В небе заблестели первые звезды, улицы озарились разноцветными светлячками гирлянд, и, казалось, будто далекие и близкие огни неведомых миров вершат свой хоровод вокруг центра вселенной — серого монолитного здания. И не было силы, способной внести коррекцию и изменить порядок движения небесных тел. Коловращение, куда втянуло Виктора помимо воли, было бесконечным. Не исключено, что в этом заключался некий высший смысл, но он был недоступен человеку, который считал себя разумным. С известной долей субъективности, конечно.

Виктор глянул вверх — в морозное небо, не совсем еще черное, но уже четко обозначившее дырочки звезд. Оттуда бил свет, по-видимому, очень яркий, но из-за расстояния он не согревал. Гирлянды... То же самое. Они были поближе, но неестественная мишура и разноцветье лишали их тепла. Они, скорее, были тем, чего хотелось, а не тем, что есть на самом деле. И сколько ни вращайся в этой круговерти, а силы тяготения не позволят уйти тебе с орбиты...

В небе, чиркнув по пепельному полю, белой спичкой вспыхнула звезда. Она сошла с орбиты, сгорела в атмосфере, но перед смертью блеснула ярче остальных. Это было необычно. По мнению Виктора, зимой метеориты не летали. Впрочем, если разобраться, разницы-то никакой. Просто Виктор раньше этого не замечал. Но все равно было необычно.

Он открыл дверь общежития. На вахте, возле вахтера, бдительно маячил воспитатель.

Прошло какое-то время...

Утро выдалось с морозцем. Солнце слепо щурилось в белесом небе, поглядывало вниз. Лучами оно с холодным безразличием поглаживало серый лед, в котором дрейфовал замерзший за ночь город. Но, проснувшись, город стал отогреваться. Задышал туманной дымкой, заурчал машинами, задымил фабрично-заводскими трубами. Горожане, высыпав на улицы, заспешили по своим делам. Морозный воздух заставлял их розоветь и бежать быстрее. Создавалось впечатление, будто все опаздывают на работу, хотя, конечно, не исключено, что кто-то торопился просто так куда-нибудь. Город, не делая различий, всосал в свои артерии всех разом, тем самым заставив биться собственное сердце. Теперь его ритмичные удары определяли поведение людей. И люди подчинялись, поскольку сами построили свой город, в котором полагалось пульсировать одновременно.