Чтение онлайн

На полочке для хранения вещей над лобовым стеклом висит несколько фотографий моей жертвы с пожилой парой, которые могут быть его родителями, привлекательная женщина пятидесяти лет, которая, вероятно, его сестра Бернис, и мальчик, который не может быть никем иным, как приемным сыном Тимми. На дверце бардачка на верхней части радио, работающего на общественном диапазоне [67] , прикреплена фотография моей жертвы с прелестным золотистым ретривером, которого он, несомненно, обожает, а рядом прикреплена карточка-напоминание, на которой причудливым шрифтом написано: «ИИСУС МЕНЯ ЛЮБИТ».

Я чувствую себя дерьмом. То, что я сделал, очень плохо, но я близок к тому, чтобы сделать ещё худшее.

Какой-то парень холодным спокойным голосом говорит: «Джоли Энн Хармони», как будто хочет напугать меня.

Я нахожусь в плохо освещённой комнате с шестью мёртвыми людьми в защитных костюмах или скафандрах, или в чём-то ещё, лица которых расплавлены, натянуты и ухмыляются как сумасшедшие клоуны, их зубы за стёклами как будто светятся зелёным. Когда я слышу своё имя, я почти что ожидаю, что один из шести, а возможно, и все они встанут на ноги и направятся шатающейся походкой ко мне, парни-живые мертвецы в защитных костюмах, зомби-астронавты, но никто из них не двигается, и это не означает, что они безвредные, потому что живые мертвецы всегда стараются обмануть, а затем застать врасплох.

Некоторые девочки, думаю, на этом месте дали бы задний ход. Я не так много знаю о других девочках. В конце концов, я была заложницей Хискотта последние пять лет, и у меня не могло появиться, скажем, восемь или десять лучших друзей на всю жизнь. И если бы у меня были друзья моего возраста, я бы не смогла сбежать из «Уголка» и весело проводить время на вечеринках, без того, чтобы он не измучил и не убил половину моей семьи от злости. Если даже сейчас я бы побежала назад, чтобы дожидаться Гарри прямо там, где он оставил меня, чего я делать не собираюсь, то нет причин думать, что там было бы безопаснее. Что бы ни могло убить меня здесь, оно может прийти и туда и вырвать мне глаза, чтобы пожарить их с луком и яйцами на завтрак. Так что это просто глупо – отправиться обратно, и не менее глупо оставаться здесь, и если ничего не остаётся, кроме глупых вариантов, то можно с таким же успехом пойти по более интересному из них.

– Джоли Энн Хармони, – повторяет парень, и, возможно, он невидимый, потому что его голос, кажется, идёт из ниоткуда.

– Ага, что тебе нужно?

Он мне не отвечает. Возможно, он сбит с толку тем, что его холодный спокойный зловещий голос, кажется, меня не пугает. После того, как Норрис Хискотт побывал у тебя в голове, заставляя делать всевозможные мерзкие вещи, то, позвольте заметить, что это пугает намного больше, чем какой-то тупой болван, произносящий одну или другую вариацию «Бу!»

– Вы хотите мне что-то сказать? – спрашиваю я.

– Джоли Энн Хармони.

– Здесь. Сейчас. Je suis [68] Джоли.

– Джоли Энн Хармони.

– Я что, разговариваю с попугаем или с кем?

Он немногословно обращается ко мне ещё раз.

Если быть откровенной, я должна согласиться, что напугана. Всё же я не идиотка. Но сглатываю, как будто это комок мокроты – так ощущается страх, когда приходит в горло откуда-то – и прохожу мимо этих шести мёртвых людей к ещё одной из этих огромных круглых лунных дверей [69] . Этот жёлтый свет, на который я иду, кажется, ещё на одну комнату дальше, и, возможно, это похоже на дудочника [70] , который завлекает всех детей, и они потом исчезают безвозвратно, потому что горожане не собираются ему заплатить, как обещали, за избавление от крыс с помощью утопления в реке. Но вы знаете, что я должна делать? Все варианты снова глупые, что начинает раздражать. Так что я позволяю большой старой липкой амёбе, или что это там, проглотить

меня и выплюнуть прямо в следующую комнату. Я чувствую себя так, бе-е-е, как будто покрыта мерзкой массой и вонью, как у прокисшего молока или чего-то вроде того, но я остаюсь сухой и не воняю.

Жёлтый свет на время пропадает, и я слепну, что беспокоит меня не так сильно, как вы могли бы подумать, потому что всё плохое, что со мной когда-либо случалось, происходило при свете, не в темноте, и, по крайней мере, в темноте, если вдруг случится что-то жуткое, то на это не нужно смотреть. Затем в черноте появляется слабое, мерцающее сияние, поначалу весьма призрачное, но становится понемногу ярче и ярче. Это огромная сфера, сложно сказать, насколько большая, в этом мраке, потому что она почти весь свет содержит в себе и не освещает ничего за пределами нескольких футов перед собой.

Ну, я могу стоять здесь, пока у меня не подогнутся колени, или идти к ней, что я и делаю, следя за тем, чтобы не свалиться в какую-нибудь яму, если она есть. Пол снова из твёрдого каучукообразного материала, и я прохожу не менее сорока футов от необычной двери перед тем, как останавливаюсь рядом со сферой. Она около пятидесяти футов в диаметре, высокая, как пятиэтажный дом. Если сфера не подвешена к потолку, то она просто парит, как самый большой пузырь, её серебристый свет слегка отражается на чёрном полу в трёх футах под ней. Я не могу сказать, тяжёлая она или лёгкая, как пузырь, но подозреваю, что она настолько тяжёлая, что если бы не левитировала, если бы стояла на полу, то разрушила бы фундамент, провалилась бы под землю и затянула бы здание целиком в яму.

Это не самая уникальная вещь из тех, что я когда-либо видела, потому что слово «уникальная» – это абсолют, «самая» здесь нельзя применить. Вещь либо уникальна, либо нет. Не может быть ничего очень уникального или изрядно уникального, или более уникального. Просто уникальное. Это один из шестидесяти миллионов фактов, которые вы должны узнать, когда обучаетесь на дому родителями, которые прочитали все библиотечные книжки и знают абсолютно всё. Но эта сфера, конечно, уникальна.

Она не издаёт звуков, но испускает эту зловещую вибрацию, что заставляет меня чувствовать, что я была бы самой большой в мире идиоткой, если бы прикоснулась к ней. Возможно, я заставляю себя решиться стать Индианой Джонсом на седьмой стадии, но правда в том, что в моём горле снова появляется мокрота страха, толще прежней, и я вынуждена продолжать сильно сглатывать, чтобы иметь возможность правильно дышать. Не спрашивайте про моё сердце. Оно бухает, как тот пневматический молоток.

Из почти жидкой заводи темноты снова появляется этот холодный голос, такой же напыщенный, как прежде. Мне хочется стукнуть его, и, клянусь, я это сделаю.

– Джоли Энн Хармони не имеет доступа к проекту.

– Кто ты?

– Джоли Энн Хармони не имеет доступа к проекту.

Он замолкает.

Кем бы ни был этот парень, я уверена, что он опасен, как убийца с топором, и я должна вести себя с ним осторожно и быть вежливой, но он дествительно достаёт меня. Он субъективен. Властный. И не склонен к диалогу.

– Ты субъективный, – говорю я ему, – властный и вообще невозможный.

Он молчит так долго, что я не ожидаю, что ответит, но затем он говорит:

– Тем не менее, ты не имеешь доступа к проекту.

– Ну, я думаю, имею.

– Нет, не имеешь.

– Имею на самом деле.

– Это неверно.

– Как называется твой проект?

– Это секретная информация.

Минуту я стою, слушая тишину, и смотрю на светящуюся сферу, которая теперь выглядит как гигантский хрустальный шар, однако я почти уверена, что он из металла. А потом я делаю ему небольшую взбучку: