Чтение онлайн

Немного удивительно, что Шелоб там нет, и после того как, судя по всему, я прошёл почти весь путь до Мордора, икры ног болят, нагруженные гориллообразной осанкой, я достигаю конца туннеля. Железная лестница введёт вверх к открытому люку, через который падает первый розовый лучик утра.

Когда я вытаскиваю себя из водостока, то стою в бетонном котловане шириной четыре фута. За мной, к востоку, длинный склон поднимается к дорожному ограждению и прибрежному шоссе. Впереди – окружная дорога, ведущая к «Уголку Гармонии», которая проходит примерно в сотне ярдов слева от меня. Когда ночь утекает на западный горизонт, и рассвет цвета фламинго заливает всё большую часть неба, я могу разглядеть причудливую станцию техобслуживания, закусочную, у которой припаркованы несколько автомобилей, так как начинается время завтрака, но не домики, находящиеся в укрытии деревьев.

Если кто-то из Хармони случайно

меня увидит, то он не узнает меня из-за большого расстояния.

Жужжание двигателя привлекает моё внимание к открытому люку, где внезапно из внешней части окружности к центру вытягиваются клинья и смыкаются, образуя то, что должно быть водонепроницаемым затвором. Я бы предпочёл верить в то, что у меня где-то есть друг. Но вместо этого меня одолевает чувство, что мной, скорее, манипулируют, чем помогают.

Каждый член семьи Хармони – пленник, но также и оружие, которое может быть использовано Хискоттом против меня. Я один. Их много. В течение утренней смены, вероятно, треть из них должны работать на семейный бизнес, но другие свободны для того, чтобы искать меня и защищать Хискотта, и у них нет права выбора, делать это или нет; особенно во время такого кризиса, если они осмелятся противиться, он использует их, чтобы жестоко убить нескольких из них.

Я не хочу вредить никому из них. В таких условиях я не могу прокрасться мимо такого большого количества людей и проделать путь к дому, в котором находится Норрис Хискотт. Следовательно, необходимо изменить условия.

К северу находится перекрёсток окружной дороги и наклонного съезда с прибрежного шоссе. Когда я туда иду, убираю в карман маленький фонарик и засовываю пистолет за ремень, перед животом, между футболкой и толстовкой.

На расстоянии сотни ярдов от перекрёстка я останавливаюсь, становлюсь на одно колено и жду на обочине проезжей части.

В течение минуты вверху наклонного съезда появляется «Форд Эксплорер».

Я поднимаю маленький камешек и притворяюсь, что изучаю его, как будто он приводит меня в восторг. Возможно, это золотой самородок или, может быть, природа воплотила в нём чудотворно детальный портрет Иисуса.

«Эксплорер» замедляется у знака «стоп», скользит через перекрёсток, не останавливаясь полностью, поворачивает налево и пролетает мимо меня.

Двумя минутами позже, когда на вершине наклонного съезда появляется восемнадцатиколёсник, я бросаю камень и встаю на ноги.

То, что я собираюсь сделать – плохо. Это не так ужасно, как растрата миллиарда долларов из инвестиционной фирмы, которой ты управляешь. Не так плохо, как быть государственным служащим, который наживается по жизни на взятках. Но это намного хуже, чем сорвать ярлык «НЕ УДАЛЯТЬ ПОД СТРАХОМ УГОЛОВНОГО НАКАЗАНИЯ» с подушки нового дивана. Это плохо. Плохо. Я не одобряю свои собственные действия. Если за мной наблюдает мой ангел-хранитель, он шокирован, однозначно. Если когда-то эти мемуары будут читать молодые люди, то я надеюсь, что мой проступок не побудит их самих совершить подобные проступки. То же самое касается старших читателей. Толпа пенсионеров, которые поступают плохо, нам нужна не больше, чем молодые хулиганы. Я могу объяснить, почему я должен сделать то, что собираюсь, но я отлично знаю, что объяснение не является оправданием. То, что плохо – то плохо, даже если оно необходимо. Это плохо. Простите. Ладно, где наша не пропадала.

Прямо там, сразу после того, как он оставляет меня с Орком, чтобы попытаться добраться до Хискотта, я думаю, что люблю его. Я никогда не думала, что смогу. Любить какого-нибудь парня, я имею в виду. Или, может быть, имею в виду, что я никогда не думала, что буду. Не после того, что происходило в последние пять лет. Не после того ужасного случая, что произошёл с Макси. Мои ожидания, если хотите знать, были связаны с тем, чтобы вырваться и стать монахиней. В смысле, если бы что-то произошло с Хискоттом, и мы снова стали бы свободными. Монахиня или миссионерка в самой дальней дыре мира, где тараканы большие, как таксы, а люди покрыты гнойными ранами и сильно нуждаются в помощи. Я знаю, как это – остро нуждаться в помощи, и думаю, это было бы правда здорово – ощутить себя на другой стороне, иметь возможность оказать помощь людям, которые в ней нуждаются, сильно или не очень. Если ты собираешься стать монахиней, или миссионеркой, или одним из тех врачей, которые работают бесплатно в тех странах, где у очень бедных людей нет денег, и они торгуют друг с другом брусками из высушенных фекалий животных, которые они могут сжигать для отопления своих лачуг, и несколькими больными курицами и, возможно, кое-какими съедобными клубнями,

которые они выкапывают из земли в джунглях, кишащих змеями… Ну, я имею в виду, что если ты собираешься заниматься этими вещами, то в твоей жизни нет места для свиданий, или романтики, или брака, или для чего-то подобного. Так что в чём смысл в любви к парню? В любом случае, монахиням нельзя выходить замуж.

Думаю, что я люблю его, или что-то вроде того. Это чувство действительно похоже на любовь или на то, как по моим представлениям ощущается любовь. Вы, возможно, скажете, что всё произошло слишком быстро, чтобы быть любовью, однако говорят, что есть такая вещь, как любовь с первого взгляда, и это мой ответ на такую критику. Ну, я должна признать, что это не тот случай, когда взгляд сбивает с ног. Думаю, мы все должны согласиться, что Гарри – не Джастин Бибер [63] . Конечно, он не настоящий Гарри Поттер, но что есть, то есть, так что пусть это будет его именем на некоторое время. Гарри достаточно милый, он привлекательный, но многие парни привлекательны, думаю, их толпами показывают по телевизору. Я люблю его за то, ну, не знаю, что он кажется очень храбрым, и добрым, и очаровательным. Всё это сразу, но и ещё что-то. Я не знаю, что ещё, но он чем-то особенный, и я хочу сказать, что эта особенность – хорошая, чем бы она ни была.

Снова проблемы со светом, дрожание и этот звук «вуммм-вуммм». На этот раз старый Орк не реагирует. Орк не всегда так делает, когда начинается звук. Чаще всего, он просто лежит здесь, оставаясь мёртвым. Не знаю, почему я люблю сидеть с Орком. Я всегда чувствовала себя с ним в безопасности. Возможно, это потому что он мёртв, и всё, но не думаю, что это единственная причина. Он такой большой и ужасный, что можно подумать, что ничто не способно его убить, но что-то, определённо, убило. Так что если что-то может убить Орка, то что-то может убить кого угодно, даже доктора Норриса Хискотта, и, возможно, поэтому я на самом деле сижу с Орком. Я не ребёнок – или, по меньшей мере, не наивный ребёнок, который думает, что то, что убило Орка возьмёт и решит убить для меня Хискотта. Так просто ничего не получится. Хискотт говорит, что умирать – просто, и что мы никогда не должны забывать, как это просто. Но умирать никогда не просто, и он имеет в виду, что просто убивать, по крайней мере, для него.

Что можно сказать про мою любовь к Гарри, так это то, что мне двенадцать лет, а ему, наверное, тридцать или тридцать пять, не важно, так что ему нужно будет ждать меня лет шесть, пока я вырасту. Я имею в виду, что если он убьёт Хискотта и освободит нас, ему нужно будет подождать. Он никогда на это не пойдёт. У такого доброго, и очаровательного, и храброго, как он, наверное, уже есть девушка и сотня других, которые бегают за ним. Так что всё, что мне останется – любить его на расстоянии. Безответная любовь. Так это обычно называется. Я буду любить его всегда и глубоко, глубоко печально, я бы сказала, и вы можете подумать, что звучит это весьма уныло, но это не так. Состояние глубокой печали безответной любви может уберечь вашу душу от худших вещей, которых тысячи, и иногда лучше бесконечно размышлять над тем, чего у тебя нет (и это Гарри), чем над тем, что может случиться с тобой в любой момент в «Уголке Гармонии» (и это может быть что угодно).

«Вуммм-вуммм» остановилось, и свет в этот раз не отключился, и Орк просто лежит там, и Гарри ещё отсутствует недолго, но ощущение такое, как будто прошел уже десяток лет с того момента, как я видела его в последний раз. Когда любишь, думаю, время сильно искажается. И не только, когда любишь. Когда моя тётя Лоис пыталась убить себя и всех, то сказала, что это потому, что чувствовала, будто она была в ловушке у «Уголка» сотню лет, но это было два года назад, так что это была не сотня, это было всего три года. Дядя Грег схватил её до того, как она сделала это, и по тому, как он плакал и плакал, тётя Лоис поняла, – то, что она почти сделала, было весьма эгоистично, и никогда не пыталась повторить. Мама говорит, что от попыток сделать то же, что пыталась сделать тётя Лоис её удерживаю я и то, как я переношу всё это для такой маленькой девочки. Мама говорила подобные вещи годами, и поэтому я знаю, что должна быть сильной и терпеть это, не сходя с ума и не проливая слёз. Дело в том, если вы понимаете, что я имею в виду, что сохраняя надежду и не впадая в чёрную депрессию, я сохраняю жизнь нам обеим, до тех пор, пока что-то не произойдёт. И что-то произойдёт, что-то хорошее, и, возможно, это Гарри, который ушёл уже будто бы двадцать лет назад.