Хаидэ
Шрифт:
— Да. Это верно и хорошо.
— Чего ж хорошо, — угрюмо отозвался Нартуз, — что за бабы такие — ее бьешь, она смеется и любит, и еще несет вина. А пока не пришел этот, злой и быстрый, что убился на рыбалке, а потом женка доубивала его в медовой купели, то мы даже охотиться не умели. Так разве должно быть? Ну выпить. Побузить. А до того, что было?
— Было?
— Я тебя спрашиваю! Что ладишь за мной!
— Спроси себя, храбрый. Вы не умели охотиться и рыбачить. Или — забыли?
Нартуз
— Знаю я, что были мы сильными и умелыми. Горы Арахны цвели по весне рощами белой амигдалы, а в предгорьях, где расстилались сочные травы, тойры пасли стада. Мощными были наши быки, и молодые мужчины каждую весну спускались из пещер, чтоб уходить на все лето, пасти стада, и петь песни для умелиц. Каждый из них мог на бегу догнать и схватив за гнутые рога, остановить быка. И тогда получал свою пещеру, свою жену и становился тойром. Были те времена славными и жили мы гордо. А потом…
Он замолчал и открывая глаза, огляделся, будто проснувшись. Перебирая пальцами по стакану, сказал беспомощно:
— Э?
Абит кивнул.
— Ты все верно сказал, упорный и ищущий.
— Я? Сказал? А чего я?
Ковер зашевелился, сбоку просунулась в щель лохматая голова Бииви.
— Шаги там. А…
И скрылась. Послышалась визгливая песенка, которую сторож заголосил поспешно. Нартуз, сгребая в стакан альчики, сунул его под стол, выудив кувшин, поставил его между собой и Абитом, расплескивая на грубое дерево кислое вино.
— Хлебай!
Абит послушно поднял посудину, сделал большой глоток и, смеясь выступившим на глазах слезам, передал тойру.
— Вы, верно, доите лесных белок, а, храбрый Нартуз. Что ж за вкус такой.
— Не, это ссык от ночных ежей. Сам цедил, — буркнул тот, и оба захохотали, вытирая рты.
Ковер отдернулся в сторону, пропуская высокого молодого тойра, с аккуратно стриженой бородой и густыми каштановыми кудрями, перехваченными цветным шнурком. Встав рядом с Нартузом, он подбоченился, вызывающе разглядывая смеющегося Абита. Тот, прижав руку к груди, кивнул гостю. Но пришелец не ответил на приветствие, бормоча что-то, плюнул на пол, распаляя себя. И Нартуз, ухватывая его за подол чистой рубахи, дернул, останавливая.
— Ну-ну, Кос! Что за дела? Чего яришься? Видишь. Сидим, пьем, травим байки. И тебе нальем, чего там.
— Не буду я пить. С этим! Я бы и тьфу на него, да Тека заладила, поди да поди.
— Тека? — деланно удивился Нартуз и свирепо махнул головой в сторону торчащего в дверях Бииви. Тот исчез, снова завешивая вход.
— А я думаю, чего приперся наш чистюля! Гадаю… А невдомек мне, что его Те-ека пригнала. Кого ж еще слушать
— Рот заткни свой поганый, а?
— Ты кого сейчас?…
— Эй, — Абит замахал руками, снова расхохотавшись, — эй, кому в нос кольцо, а?
— Э? — вместе сказали тойры, поворачиваясь к нему. Дышали тяжело, сверкали глазами.
— Не кричи, храбрый Нартуз. Кос пришел по делу, а Тека — прекрасная жена для любого мужчины. Поклон таким мастерицам. Что просила сказать, достойный Кос?
Кос быстро оглядел пещерку, полную колыхания теней от двух маленьких светильничков на столе, оглянулся на закрытую дверь.
— Ее нареченная сестра Ахатта, что спит и не узнает никого, она может умереть, сказала Тека. Ей так сплелось в тайном ковре, который она ткет для своего найденного сына, третьего из младших. Она ругается, что ты сидишь и пьешь с быками, вместо чтоб делать что-то. Она говорит, — тут он метнул в сторону Нартуза ехидный взгляд, — ты сам становишься как грязный бык, за которым не следит добрая женка. Не мытый. Пьяный. И не за что будет любить тебя, ну этой, когда проснется. Она говорит, пора бы и разбудить… Если, конечно, она твоя люба.
— А если нет? — Абит не смеялся, но мягкая улыбка бродила по красивым губам.
— Если не твоя люба, чужак, то я буду биться с тобой и убью.
— Ого! — удивился Нартуз, — чего это?
— Того! Слишком уж Тека блажит про него. Ах, бедный, ах, спал в медовой пещере. Ах, все потерял, даже одежу! Ах, куда смотрят синие его глаза! Тьфу! Глаза у него! Я тебе так скажу, пришлый. Вы лучше вместе. Ты и твоя сонная баба. Хватит нам от нее горя, когда всю матерь гору чуть не развалили, спасая ее, да ее парнишку.
— Он ревнует, — подсказал Нартуз, скалясь, — гы, наш Кос прибежал воевать свою Теку!
— Мою! У вас таких нет, — огрызнулся Кос, одергивая подол чистой рубахи.
— И вот еще. Начихать мне соплей, что там Нартуз про меня болтает. Но еще надо будить, а то малец, что помер, он хочет ее молока. Не будет — помрет снова.
Абит встал, глядя в сердитые карие глаза.
— Он жив? Жив для этого мира?
— Почем я знаю, для какого. Тека сказала — кормить пора.
Он гордо поднял голову, шагнул было к выходу, но, потянувшись, схватил кувшин и сделал три гулких глотка. Сунул на стол, вытирая рукавом покрасневшие глаза.
— Эх, откуда ты его берешь, Нартуз. Верно, моча лесной белки?
— Ночного ежа, — ответил тот.
— Ладно. Пойду я. Тека…
Когда ковер снова опустился, Нартуз сказал все еще стоящему Абиту:
— Она ведь и моей женкой была. Хорошая баба, жаркая. Сын вон взрослый уже, наш сын. Ну, досталась Косу. Его вишь, любит. Холит, вроде он ей любимая кукла.