Хаидэ
Шрифт:
— Ду… думал-ла, уж все…
— Да, да, — старик кивал, поглядывая то на нее, то на солнце, — попить, может?
— Нет. Что это…
— Молчи. Нельзя тут. Услышит.
Он снова с беспокойством поглядел на солнце. Хаидэ тускло удивилась тому, что за три сказанных слова оно успело вскарабкаться на самый верх небесного купола и готовится начать спуск. И со страхом вспомнив, как чернел воздух, пряча в себе безмолвные корявые пальцы великанов, уперлась руками в теплый камень, пробуя встать.
— Пора,
Патахха тащил обе сумки и держал под локоть Хаидэ, которая от слабости с трудом передвигала ноги. Склон, покрытый скользкой травой, казался бесконечным, и в пятый раз упав, она подумала, тут и умрет, потому что уже — старуха. Но поднялась, лезла, хватаясь руками за траву, подгоняемая беспокойством в голосе шамана и воспоминанием о том, как летела к ней слепая уверенная голова, облитая жирным блеском.
Они выбрались на край огромной травяной чаши, когда солнце присело на другом ее краю. И упали, тяжело дыша и глядя вниз, где ничего уже не было видно, кроме черного озера, покрывшего темнотой верхушки самых длинных пальцев-скал.
— Пойдем, — поторопил ее шаман, — вниз уж полегче.
Уходили вниз по склону, все глубже ступая в вечернюю тень. Солнце пряталось за исполинской чашей, его уже не было видно, но во все небо, как и в прошлый закат, разгорелась медленная прекрасная заря, переливаясь всеми цветами небесного пламени — от белого до темно-багрового. И когда она погасла, княгиня со стоном свалилась на заросшую полынью полянку и посмотрела на россыпи бледных звезд над головой. Это была ночь степи, а не мрака. Ночь, полная шорохов и тресков, стрекота цикад и уханья птиц, тявканья лис и далекого визга луговых прыгунчиков. В ней было хорошо и совсем не страшно.
— Тут можно спросить, Патахха?
— Спрашивай.
— Что это было?
— Откуда знать мне, что видела. Сама скажи.
— Я видела темноту…
Шаман закивал, облитый лунным светом, блеснули узкие глаза.
— Сына видела. Патахха — он жив?
— Твой сын — жив?
Вопрос прозвучал в ответ на ее нестерпимую надежду, и Хаидэ надолго замолчала. Он ничего не скажет, этот хитрый и мудрый старик. Все что видела, она должна понять сама. И решить, что делать. Не позволяя желаниям затмить правду.
Ей хотелось плакать. Повалиться в траву, хватая пучки полыни, печальной травы с запахом тоски, выть и биться головой, с облегчением чувствуя себя слабой потерянной женщиной. Может быть, лишиться сознания, а еще лучше — памяти и рассудка. И дальше пусть кто-то ведет ее через жизнь к смерти. А она будет тихо сидеть, глядя перед собой, и не нужно ей принимать решений. Никаких. Не тешить себя надеждами и не убивать их.
Вместо этого она села, набрав в горсти влажных стеблей, дернула, вырывая пучки щекотной травы. Сжала, вдыхая острый запах.
— Я видела, как зло плодится и разрастается, шаман, накрывая радостный мир черной сетью. Я видела, как растут гнезда и как из них вылетают личинки, чтоб опуститься в новых местах, укореняясь и соединяясь с материнскими гнездами. Я видела в ближнем — сестру свою Ахатту. Люб ее Убог сидел над ней и, как живой, отдал ей моего сына. Живого сына, шаман. Я не знаю, как это может быть, но я видела это. А еще… я видела, как темнота ищет меня, без сна и отдыха.
— Да. Ты видела это.
— А если все это сны, насланные черными скалами и твоим питьем, шаман, я вернусь из гнезда, похороню своих мертвых. И убью тебя. Чтоб положить в курган рядом с ними.
— Тс-с-с, — шаман медленно поднял руку, показывая на черную тень, мелькнувшую по звездной пыли небесного тракта.
Княгиня послушно смолкла, следя глазами, как размытый силуэт замер, и, пометавшись, свернулся, утек за край степи в черноту. Сказала усталым голосом:
— Однако темнота глупа. Разве я смогу поднять на тебя руку, второй мой отец.
— Вот и помни, про ее глупость, — проворчал Патахха, — а теперь давай поспим, а? Пересказала, теперь не забудешь. А решать, что делать, надо уж вместе с солнцем, а не с луной.
Засыпая на теплой земле, Хаидэ дышала запахом свежей полыни и высушенной глины под тонкими корнями, и радовалась, что в этой ночи ей ничего не приснится. Но ей приснился Техути, улыбался так, что у нее рвалось сердце, протягивал руки и обнимал, а она, прижимаясь к нему, таяла и улетала, полная печального невыносимого знания, что это происходит во сне, а не в жизни.
Фырканье Цапли разбудило ее. Садясь и встряхивая ясной головой, она протянула руку и погладила шелковистую морду, кивнула сидящему на корточках Найтеосу, и тот, вскочив, убежал к Патаххе, беря старика за руку.
— Что будешь делать, Хаидэ светлая? — спросил шаман и она перестала заплетать косу, опуская руки. Да, он снова зовет ее по имени. Пора.
— Спасибо Найтеосу, что привел Цаплю. Я уезжаю, Патахха.
— То ясно.
— Еду на побережье.
— Вот как? А думал я, что к сестре… Казым даст тебе воинов.
— Нет. Я не возьму их. Мне нужно увидеть Техути, мы поедем к горам с ним. Вернемся с другой стороны, наймем лодку и подберемся с моря. Ахи рассказывала, про бухты, я найду это место.
Шаман молчал, и она бросила повод, ступила вперед, поднимая подбородок.
— Ты тоже считаешь его помехой, да? Ты старый и умный, тоже не умеешь увидеть его целиком, а лишь смотришь, как смотрят досужие сплетники? Неужто ты думаешь, я так безмозгла, что позволила хитрому вертеть собой? Не понимаешь, что есть другие причины?