Чтение онлайн

— Даже богу с головой крокодила, — недоверчиво спросила девочка, кладя рядом с собой недоплетенный венок и пристально рассматривая лицо учителя черными круглыми глазами.

— Даже ему, Алкиноя.

— Нам не надо! — встрял в разговор мальчик, и нахмурясь, с досадой оглянулся на бассейн в центре перистиля. Там возились его друзья, мальчики-рабы, держали в мокрых руках кораблики из коры.

— Мы не крестьяне и не рабы. Пусть они плачут.

Техути улыбнулся Алкиное, покачивая головой, будто призывая тоже улыбнуться недалекости младшего брата. И сказал доброжелательно:

— Ты устал, Теопатр. Иди, поиграй, я закончу урок с твоей сестрой.

Девочка выпрямилась и расправила складки тонкого

льна на груди. Проводив глазами брата, что мгновенно убежал и от бассейна тут же послышался его негодующий голос, раздающий приказы, снова посмотрела на учителя, с выражением лица, подсмотренным у матери, с таким знатная Канария взирала на гостей и на акробатов, танцующих с кимвалами.

— Ты, Алкиноя, понимаешь, о чем я. Когда вернется отец, тебе исполнится пятнадцать и, может быть, твой муж ждет тебя в далекой чужой стране. Помни мою науку, когда будешь устраивать свою жизнь.

Девочка шумно вздохнула, сверля учителя маслинами глаз.

Техути, внутренне усмехаясь, отвернулся к столу, перебирая свитки. Девица созрела еще в тринадцать, и думать ни о чем не может, кроме как о мускулистых телах конюших и надушенных хитонах гостей матери. А тут — учитель. Красивый и умный, не дает скучать. Но нужно быть осторожным, в этом доме он нанят, и хоть не раб, но почти так же бесправен. Полностью зависит от милостей знатной Канарии, в тоске ожидающей возвращения супруга.

— Сейчас я покажу тебе, как выглядят малые боги Египта.

— Покажешь ей в другой раз, учитель Теху, — властный голос отскакивал от ребристых колонн, будто брошенный мяч, который нужно правильно поймать. Канария быстро шла к ним, придерживая наброшенный на затейливую прическу край плаща. Длинное лицо с тяжелым носом, украшенным массивной горбинкой, разгорелось от быстрой ходьбы. Наверное, от ходьбы…

Девочка, надув губы, швырнула венок на мраморный пол и ушла, нарочно медленно, шаркая босыми ногами и поддавая подушки, что валялись у расстеленных ковров. Техути мысленно похвалил себя за то, что сегодня урок не зашел так далеко, как прежние, и никаких томных быстрых взглядов, никаких нечаянных прикосновений девичьей щеки, когда они вместе склонялись над свитками, не было. Он изо всех сил старался избежать скользких моментов, но Алкиноя была настойчива и упорна. И в масляных черных глазах ее горел отсвет той страсти, что переполняли большие глаза матери. Когда девочка снова и снова, обходя стол, с набросанными на него вещами, будто невзначай прижималась грудью к локтю учителя, то он, рассеянно отходя в сторону, видел, как похожа она на мать и втайне посмеивался над тем, что, видно, муж не очень спешит возвращаться под твердую пятку своей супруги. Одновременно эта игра волновала египтянина больше, чем он хотел бы себе признаться. Но проклятая Онторо приучила его признавать все. И потому, уходя в маленькую узкую комнату в толстой стене, окружающей большой дом, Техути отдавался мечтам, в которых обе женщины — высокая властная мать, с блуждающим голодным взглядом страстной любовницы, и юная, только расцветающая дочь, были брошены к его ногам и, ползая, исполняли желания. Все желания…

— Ну, хорошо ли ты учишь моих детей, учитель Теху? — женщина встала рядом, и как недавно дочь, невзначай прижалась грудью к вытянутой руке мужчины. Но тут же отступила, ожидая поклона.

— Я делаю все, что умею, высокая госпожа. А умею я многое…

Фраза повисла в воздухе. Техути, не поднимая склоненной головы, ждал.

Канария облизнула губы, рассматривая коротко стриженые темные волосы и резко очерченные маленькие уши, худые плечи и красивые кисти рук. Наверное, приятно прикусить мочку уха зубами, трогая ее языком, пока он…

Но тут же оборвала мысли, будто боясь, что этот недавно нанятый, но успевший заполнить ее голову мужчина с цепким

взглядом услышит.

— Тогда спрошу другое. Хорошо ли они учат то, что ты рассказываешь?

Техути поднял голову.

— Алкиноя склонна к вольным наукам, ей нравится музыка и стихи. А твой сын, госпожа, уже сейчас будущий воин и повелитель. Из него вырастет хороший солдат, умеющий приказывать и правильно распоряжаться.

— Как и его отец, — Канария усмехнулась.

Да, его отец… Широкий в плечах, грубоватый и добрый, но внутри будто выкованный из тяжелой бронзы, не понимает тонких игр, волнующих кровь. Наверное, эта тонкость и привлекает ее в невидном на первый взгляд заморском учителе. И не предполагала, когда сговаривалась с ним о детях, что станет думать упорно и без перерыва, о том, каков он раздетый и что скажет небольшой рот с красивыми неяркими губами — о ней, когда она закричит выгибаясь. Да что же это! Думать нужно о Перикле, он явится к началу зимы, уже скоро, вот кончится лето и пролетит осень. Она без него уже третий год. Может он найдет свою жену постаревшей и отвернется. И три года исступленного ожидания, три года молитв и даров богам канут, утекут, как весенняя вода с полей. И она останется ни с чем. У него наверняка там, на чужбине есть рабыни для утех. А высокая жена торчит в гинекее, принимая подруг с их сплетнями, слушает рассказы поспешным шепотом с оглядкой, у кого какой раб, и ночами мечется без сна, скидывая на пол шелковые покрывала. Никогда она не завела бы себе раба для тайных утех, никогда не позволила бы ему коснуться ухоженного смуглого тела и тщательно вымытых волос, надушенных иноземными ароматами.

— Скажи, учитель Теху, на своей родине, в Египте, какое положение занимал ты? Какая кровь течет в жилах твоих предков?

Она медленно пошла между колонн, ногой поправляя разбросанные дочерью подушки. Рукой держала вышитый подол, тщательно следя, чтоб не поднимать ткань выше браслетов на щиколотке.

— Мой отец — потомок рода царских жрецов, ведающих дарами. Мой дед и прадед и их отцы — все они знали арифметику и вели записи приношений, учитывали, сколько голов скота и мешков зерна принесено и распределяли их для хранения и передачи в царский дом. А род моей матери испокон века занимался скупкой и огранкой драгоценных камней, возведя ремесло в ранг высокого искусства. Я сам владел мастерской, где грудами лежали яшма, лазуриты, янтари и опалы. А в потайных шкафах хранились золотые самородки, кровавые лалы и небесные сапфиры.

Он поднял руку, смеясь в ответ на ее понимающую улыбку:

— Это не просто торговля, скупка, продажа и нажива. Поверь, госпожа, когда серый с виду камень превращается в звезду, что будет гореть вечно в руках золотого бога или во лбу нефритовой статуи, это уже связь с небесами, освященная древностью.

— Значит, — медленно ответила Канария, поправляя черные локоны, падающие на плечо, — можно сказать, что ты — знатного рода?

— Почему же сказать? Так и есть. Мое имя внесено в списки, что начинаются еще до времен. Жизнь лишила меня камней, золота и поместий, но знатность осталась при мне. Она в крови.

Канария вздохнула с облегчением. Это многое меняет и становится понятным ее интерес к чужаку. Общаться с человеком такого рода не зазорно госпоже и хозяйке большого дома.

— Мне жаль, что твои умения пропадают. Дети это слишком мало, чтоб ты жил в полную силу. Мне нужен распорядитель дома, учитель Теху. Не казначей и не эконом, эти есть, а человек, который будет планировать праздники, пиры и приемы гостей, а так же выезды на празднества и нужные визиты. Найти хорошего человека нелегко, трудолюбивые чаще просты, а знатные, что понимают толк в изысканной жизни — чванливы и ставят себя высоко. Не только выше меня, но и выше работы, за которую хотят получать деньги.