Чтение онлайн

— Ты уверена, что сможешь оставить свою семью? — Спрашиваю я.

— Я всю свою жизнь прожила в позолоченной клетке, — говорит она. — Была дочерью своего отца, и только. Это первый раз, когда я выбираю свой собственный путь.

Я беру ее за руку, чувствуя тяжесть ее доверия, грандиозность того, что мы сделали. Впереди ждет неопределенность, опасность и гнев могущественных людей. Но рядом со мной сидит женщина, которую я люблю, и пока этого достаточно, чтобы продолжать ехать в сгущающейся темноте.

Катерина

Маленький

камешек моих четок впивается в ладонь, когда я кладу их в карман, — единственный якорь в мире, внезапно вышедшем из-под контроля.

Сумерки опускаются на Бруклин, как саван, окрашивая узкий переулок в фиолетовые и серые тона. Рука Отца Нико на моем плече ощущается одновременно защищающей и отчаянной, когда мы проскальзываем через заднюю дверь дома священника. Моя маленькая сумка, в которой все, что я смогла схватить за пять безумных минут, кажется одновременно и легкой, и тяжелой.

— Лука прямо за углом, — шепчет Нико, его теплое дыхание касается моего уха. — Не поднимай голову.

Я киваю, не в силах обрести дар речи. Свобода кажется такой близкой, что я почти ощущаю ее вкус — металлический и сладкий на языке.

Затем мир взрывается светом.

В конце переулка вспыхивают фары, резкие и ослепляющие, прорезающие чернильную тьму, как нож. Гладкий черный седан материализуется из тени, его присутствие зловеще и полностью перекрывает нам путь к отступлению. Мои легкие сжимаются, отказываясь дышать, когда со стороны водительского сиденья появляется знакомый силуэт, отбрасывающий длинную тень в резком свете.

Энтони.

Мой жених — нет, мой тюремщик — вступает в круг света, его фигура внушительна и неотвратима. Его рукава закатаны, обнажая перепачканные чернилами предплечья. Я смотрю, как сгибаются костяшки его пальцев, тех самых рук, которые никогда не били меня, но всегда несли невысказанную угрозу, что они могли бы это сделать. Его лицо с точеными чертами, которое, без сомнения, заставляет бабочек трепетать в животах большинства девушек, только скручивает мои внутренности от страха. Его глаза, острые и пронзительные, впиваются в меня, и воздух внезапно становится удушливым, тяжелым от невысказанных страхов.

— Нет, — шепчу я, звук едва вырывается из моего горла.

Открывается пассажирская дверь, и мое сердце останавливается. Выходит мой отец в сопровождении двух своих самых верных солдат. Дон Паоло Бенетти — человек, который научил меня ездить на велосипеде и стрелять из ружья к моему двенадцатилетию, — двигается со спокойной грацией хищника. Его лицо ничего не выражает, но я знаю эту неподвижность. Это затишье перед бурей, которая сносит все на своем пути.

Я замираю, мои мышцы превращаются в камень. Отец Нико немедленно перемещается, вставая между мной и ними, как живой щит против насилия, которого я всю жизнь пыталась избежать.

— Вернись в дом, — шепчет

он мне, но уже слишком поздно.

Ухмылка Энтони расползается по его лицу, когда он кричит: — Куда-то собрались, падре?

От насмешки в его голосе у меня по коже бегут мурашки. Но именно голос моего отца превращает мою кровь в лед — спокойный, контролируемый и бесконечно более опасный, чем любой крик.

— Ты забираешь мою дочь из моего дома, из ее будущего? — Его глаза, так похожие на мои собственные, впились в Отца Нико. — Ты думаешь, воротник защитит тебя?

Я делаю шаг вперед, мои пальцы находят руку Нико. Сейчас не для того, чтобы искать защиты, а для того, чтобы предложить ее. Потому что я знаю, на что способен мой отец, когда считает, что кто-то украл то, что принадлежит ему.

И в его мире я всегда была собственностью.

Энтони делает шаг вперед, его рука медленно опускается в карман. Вес того, что он несет, натягивает ткань, и мое сердце колотится о ребра, как пойманная птица.

— Нико, — шепчу я дрожащим голосом, когда мои пальцы впиваются в его рукав.

Пока он говорит, глаза моего отца не отрываются от нас, каждое слово, как смертный приговор, разносится в прохладном вечернем воздухе.

— У тебя есть два варианта. Ты уходишь сейчас, Катерина выходит замуж за Энтони, и я забываю об этом... — Он делает паузу, позволяя ложному милосердию своего первого варианта улечься, прежде чем сказать правду, — или ты исчезнешь до восхода солнца. Навсегда.

Угроза нависла между нами, твердая, как камень. Я знаю, что мой отец не дает пустых обещаний — только кровавые соглашения. Ухмылка Энтони становится шире, поскольку его рука остается спрятанной, а поза свернута, как у змеи, готовящейся нанести удар.

Затем я слышу это — отдаленное рычание двигателя, становящееся все громче по мере приближения с противоположного конца переулка. Звук отражается от кирпичных стен, и в поле зрения появляется элегантный черный внедорожник, его фары прорезают сгущающуюся темноту.

Машина останавливается. Все замирает.

Высокая фигура появляется со стороны водителя, разворачиваясь с неторопливой грацией. Это Лука. Его дорогой костюм остается безупречным, не видно ни единой морщинки, руки небрежно засунуты в карманы пальто, как будто он прибыл на деловую встречу, а не на казнь.

Его присутствие меняет сам воздух, заряжая его чем-то опасным и электрическим. Я наблюдаю, как его взгляд скользит по сцене, останавливаясь на Нико рядом со мной, моем отце, Энтони и двух охранниках по бокам от них. Его пристальный взгляд, наконец, останавливается на моем отце с такой холодной интенсивностью, что я чувствую, как дрожь пробегает по мне, несмотря на теплую ночь.

— Если у кого-нибудь из них будет хотя бы царапина, — говорит Лука таким тихим голосом, что мы все напрягаемся, чтобы расслышать его, но он разносится как гром, — у вас не останется семьи, которую нужно будет похоронить.