Чтение онлайн

Я нажимаю кнопку выключения, и экран гаснет, оставляя нас в мягком свете единственной лампы. Снаружи дождь барабанит по окнам, создавая вокруг нас звуковой кокон. Катерина поворачивается, чтобы посмотреть на меня, ее глаза изучают мое лицо.

— Ты жалеешь об этом? — спрашивает она, проводя пальцами по линии моего подбородка. — Что отказался от всего?

Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее волосам, вдыхая ее аромат — что-то цветочное и теплое, что стало моим новым определением дома.

— Пусть они похоронят его, — шепчу я ей в висок, чувствуя, как она

дрожит от моих слов. — Отец Моретти выполнил свою задачу. Он прожил хорошую жизнь.

Ее руки скользят под мою рубашку, пальцы обводят контуры моей груди, останавливаясь там, где мое сердце колотится о ребра. Чувство вины, которое должно было поглотить меня, превратилось во что-то совершенно другое — в яростную, защищающую любовь, которая сжигает сомнения.

— И кто ты теперь? — шепчет она, ее теплое дыхание касается моей шеи.

— Я готов быть твоим мужем, — отвечаю я, притягивая ее ближе, пока между нами не остается пространства. — Если ты меня примешь.

Она прижимается своими губами к моим и вздыхает: — Я думала, ты никогда не попросишь.

Дождь снаружи усиливается, барабаня по крыше, когда я опускаю ее обратно на диван. Ее ноги обвиваются вокруг моей талии, и я теряю себя в ней — в мягких вздохах, срывающихся с ее губ, в том, как ее тело выгибается навстречу моему. Крест болтается между нами, когда я нависаю над ней, ловя свет лампы и отбрасывая крошечные блики на ее кожу.

Несколько часов спустя мы лежим, завернувшись в простыни, в кровати, которую мы делили с момента приезда. Катерина спит, положив голову мне на грудь, ее дыхание глубокое и ровное. Я рисую узоры на ее обнаженном плече, наблюдая, как тени играют на потолке, пока снаружи продолжает бушевать гроза.

В темноте я ловлю себя на том, что шепчу молитвы — не о покаянии, а о благодарности. За нее. За эту новую жизнь, возрождающуюся из пепла старой. За силу, которая позволила мне уйти от всего, что, как я когда-то считал, определяло меня.

Крест прижимается к моей коже, он больше не символ обетов, которые я нарушил, а напоминание о том, что остается верным: вера, надежда и любовь. И величайшая из них, — я смотрю вниз на женщину в моих объятиях, — величайшая из них — это любовь.

Завтра Лука прибудет с новыми документами и удостоверениями личности. Мы покинем это временное пристанище ради чего-нибудь постоянного, где мы сможем построить совместную жизнь. Я пока не знаю, на что будет похожа эта жизнь, но впервые за многие годы неопределенность меня не пугает.

Пусть они похоронят Отца Моретти. Пусть они оплакивают его и забывают.

Я жив так, как никогда не был раньше.

Нико

Адриатический свет окрашивает ее кожу в золотистый цвет, и я задаюсь вопросом, действительно ли так выглядит спасение.

Утро льется в открытые окна нашей виллы, тонкие белые занавески танцуют на соленом бризе. Я не сплю уже целый час, просто смотрю, как она спит. Темные волосы Кэт рассыпаются по белой наволочке, ее дыхание глубокое и ровное. Три месяца в этом прибрежном

убежище, и все же я просыпаюсь каждый день, наполовину ожидая обнаружить себя снова в Бруклине, с тугим воротником на горле, с чувством вины тяжелее любого распятия.

Но это реально. Мы настоящие.

Я провожу пальцем по изгибу ее плеча, следуя по траектории солнечного луча. Она шевелится, ее карие глаза распахиваются, она находит мои с медленной улыбкой, которая все еще заставляет мое сердце замирать.

— Доброе утро, — шепчет она, потягиваясь, как кошка, под тонкой простыней. — Как долго ты наблюдаешь за мной?

— Недостаточно долго, — говорю я, наклоняясь, чтобы прижаться губами к ее ключице. — Никогда не бывает достаточно.

Пальцы Кэт перебирают мои волосы, нежно дергая, пока я снова не встречаюсь с ней взглядом. Простыня сползает ниже, открывая созвездие веснушек на ее груди, которые я запомнил, как звезды.

— Ты выглядишь серьезным, — бормочет она, проводя пальцем по линии между моими бровями. — Ты снова думаешь о священниках?

Я качаю головой, хотя и не совсем искренне. Иногда по утрам тяжесть того, что мы сделали, что оставили позади, давит на меня, как камень. Не сожаление — никогда такого — а осознание цены. Ее семья все еще в поиске, но моя прежняя жизнь навсегда закрыта для меня. Но потом она смотрит на меня вот так, и я вспоминаю, почему стоило идти на каждую жертву.

— Просто думаю, какая ты красивая, — говорю я, накрывая ее своим телом. — И как мне повезло.

Ее бедра медленно раздвигаются, кожа скользит по хлопковым простыням, когда она раскрывается мне. Я провожу кончиками пальцев вверх по внутренней стороне ее ноги, чувствуя, как у меня по коже бегут мурашки. Простыня становится нежелательной преградой; я хватаюсь за нее и тяну вниз, обнажая ее дюйм за дюймом, пока она полностью не раскрывается. Ее соски твердеют на утреннем воздухе. Зрачки Кэт расширяются, почти затмевая карие радужки, когда я опускаюсь между ее ног, моя твердость настойчиво прижимается к ее скользкому теплу. Она ахает, когда я вхожу в нее, ее влажность обволакивает меня, когда я толкаюсь глубже, растягивая ее, заполняя полностью.

— Мне называть тебя Отцом? — она дразнит, у нее перехватывает дыхание, когда мои руки находят ее грудь. — Вам бы этого хотелось, Отец Моретти?

Эти слова вызывают во мне сложный трепет — стыд и желание сплелись в узел, который я перестал пытаться развязать.

— Следи за своим языком, — рычу я ей в горло, чувствуя, как учащается ее пульс под моими губами.

— Заставь меня, — бросает она вызов, выгибаясь мне навстречу.

Я повинуюсь. Я заявляю права на рот моей жены, поглощая ее слова, ее вздохи. Мои руки сжимают ее запястья над головой, когда я двигаюсь внутри нее, ритм наших тел заглушает все остальное — отдаленный рев океанских волн, жалобные крики чаек над головой, настойчивый ропот неуверенности. В этот момент нет ничего, кроме ощущения ее тела подо мной, обволакивающего меня, ее теплого дыхания, ласкающего мою шею, и тонкого привкуса соли, остающегося на ее коже.