Чтение онлайн

Эсэсовец больше на них не смотрел. Он застегнул шинель, надел кожаные перчатки и направился к «кюбелям». Грамотных пленных довели до глухой кирпичной стены школы и развернули лицом. Даже сейчас они не понимали, что с ними происходит. Да и как тут поймешь? Они же хорошо учились и выдержали экзамен. Теперь их должны похвалить.

Я глянул на Вику, но она смотрела вдаль. Такое зрелище было ей не по душе.

Немецкие охранники по команде скинули с плеч «шмайссеры» и открыли огонь по людям у стены. Поливали их огнем, пока не опустели магазины. Пленные падали,

пули рвали из них куски, дымилась опаленная одежда. Немцы сменили магазины, подошли к стене и принялись добивать еще дышавших людей одиночными в голову.

У дверей школы эсэсовец остановился перед светловолосым солдатом, заливавшим бензин. Должно быть, пошутил, потому что молодой солдат рассмеялся и кивнул. Айнзац сел в «кюбель» и солдат подобрал канистры и поволок их в школу. Потом остановился и посмотрел на небо. Я тоже услышал вой моторов над головой. Серебристые «юнкерсы» шли на запад, звеньями по три. Начинался первый вечерний авианалет. Звено за звеном, они заполняли все небо, как стаи перелетных птиц. И все мы — и выжившие пленники, и автоматчики — молча стояли и смотрели на пролетавшие самолеты.

Ночевать нас определили в сарай за школой — тридцать восемь человек затолкали в помещение, где разместиться могло человек восемь от силы. Лечь никому не удалось. Я забился в угол между Колей и Викой. Спина болела, но хоть можно было дышать — в щели проникал свежий воздух. То была единственная вентиляция, и если становилось невмоготу, удавалось повернуть голову и немного вздохнуть.

Света не было. Немцы забили дверь гвоздями. Снаружи переговаривались часовые, щелкали и вспыхивали их зажигалки, когда солдаты закуривали, и все равно пленники обсуждали побег. Лиц в темноте не разглядеть — будто радиоспектакль слушаешь, матери такие нравились.

— Говорю тебе, мы его, как орех, расколем. Тут одному привалиться, поднатужиться — и стенка рухнет.

— Думаешь? Ты что, столяр? А я столяр. Когда нас сюда запихивали, я эту стенку хорошо разглядел. Доски дубовые, крепкие.

— Ну выломимся, и что дальше? Там же охрана с автоматами.

— Ну сколько их? Двое-трое? Навалимся — может, они пару успеют подстрелить, но прорвемся.

— А видно, сколько их?

Я пригнулся, вывернул шею и глянул в щель:

— Видно только двух. Может, с другой стороны больше.

— Чур, не я первый.

— Да все вместе кинемся.

— Но все равно кто-то первый. А кто-то — последний.

— А я бы дождался, что скажут. Война ж не вечно идти будет.

— Васька, ты, что ли? Видал, чего сегодня было? И ты этим свиноебам еще веришь?

— Хотели б расстрелять нас — расстреляли бы сразу. А им только, вишь, комиссаров подавай, грамотных.

— Вот же мудак старый. Чтоб тебе дети в борщ срали.

Коля перегнулся через меня, чтобы его в темноте услышала только Вика, а не сварливые колхозники:

— Тот айнзац… Он совсем рядом был. Ты же сама говорила Маркову, что автоматчиков бить не будем, только айнзацев. И чего?

Вика долго не отвечала.

Я даже подумал — наверное, сердится за такой намек. Но когда открыла рот, заговорила раздумчиво:

— Может, испугалась.

— А ты?

Коля вздохнул:

— Мне показалось, момент не назрел. Застрелишь одного — и тебя сразу на куски разорвут.

— Ну да. Хотя, может, мы слишком затянули. Надо было тогда действовать.

Мы с нею знакомы были всего день, но говорила она удивительное. Мне казалось, она вообще не умеет сомневаться, и вот те раз — «может», да еще дважды подряд.

— Я чуть не выстрелил, — сказал Коля, подталкивая меня в плечо. — Когда он тебя про деда с бабкой спрашивал. Думал, сейчас заставит снять штаны, чтоб на краник твой поглядеть. Я уж и пистолет в руку взял. Но мы выкрутились, а? Тебе понравилось, как я придумал?

— Хорошо придумал, — ответил я. — Быстро.

— Мне, честно говоря, показалось, что он со мной в сено завалиться хочет. Такой у него был взгляд.

— Я тогда про тебя выразилась… — прошептала Вика, касаясь в темноте моего колена. — Чтоб ты знал… Если фашисты евреев так ненавидят — значит, евреи мои друзья.

— Он еврей только наполовину, — произнес Коля. Тоже мне, комплимент.

— На лучшую половину, — ответил я. Вика прыснула. Я и не думал, что она умеет смеяться. Странный звук, но не потому, что она фыркнула. Прыснула, как любая нормальная девчонка.

— А ты чего до войны делала? — спросил я.

— Училась.

— У-у… — сказал Коля. Я надеялся, что он заснет, но голос у него был бодрый. Готов к труду и обороне. — Я тоже. А что изучала? Агрономию?

— С чего ты взял?

— Ты разве не из колхоза?

— А я, твою мать, похожа на колхозницу? Я из Архангельска.

— Ого, девушка северная. Тогда понятно. — Коля ткнул меня локтем в бок. — Она потомок викингов.

— Так ты там в институте училась? Мичуринское садоводство и бобров изучала?

— Астрономию.

— Вот и я не чужд литературы. ЛГУ.

И он принялся балабонить про недостатки в творчестве Тургенева и Салтыкова-Щедрина — а через несколько минут вдруг уснул, вытянув перед собой длинные ноги, отчего мне пришлось вообще подтянуть колени к подбородку. Пленные тоже начали засыпать один за другим, хотя из углов до меня по-прежнему доносились обрывки споров.

В сарай набили столько людей, что стало относительно тепло. Снаружи, перед тем как меня сюда впихнули, я успел зачерпнуть горсть снега и первое время сосал его в темноте. После встречи с партизанами у меня во рту не было ни крошки, только у партизан Коля поделился со мной горстью орехов, которые прихватил в сельском доме. Но день без еды — это не новость. В блокадном городе мы все стали спецами по голоду и хорошо научились отвлекать тело от его первой потребности. В Доме Кирова я не один голодный вечер проводил за книгой — изучал «300 шахматных партий» Тарраша. «Всегда ставь ладью позади проходной пешки, все равно, своей или неприятельской, — учил он своих студентов. — Кроме тех случаев, когда это неправильно».