Чтение онлайн

Глядя, как грамотные поздравляют друг друга, Коля закатил глаза.

— Ты посмотри на них, — пробормотал он. — Приз они хотят. Газету прочли. И смотри, какие фрицы снисходительные. Может, им первую главу «Евгения Онегина» продекламировать? Думаешь, понравится? Все пятьдесят четыре строфы оттарабанить — и отточия в придачу. Они-то думают, что у них одних в Европе — культура. Они своих Гёте и Гейне что, хотят поставить рядом с Пушкиным и Толстым? Музыка — это я допускаю. Хоть и не сильно они нас обогнали, но в музыке — это да. И в философии.

А вот в литературе — вряд ли.

До Коли, стоявшего слева от меня, айнзацу оставалось два человека. Меня кто-то схватил за руку. Я повернулся — Вика подалась ко мне, лицо бледное, глаза горят и не мигают, хотя в них било заходившее солнце. За руку она меня схватила, чтобы я обратил внимание, но не отпустила, когда я повернулся, а могла бы. Ну, в общем, так я подумал. Может, она меня еще и полюбит? Почему бы и нет? Ну и что с того, что я ее немного раздражаю?

— Не читай, — натренированным шепотом сказала она. Больше никто ее не услышал. Она смотрела на меня пристально: дошло ли? И мне впервые в жизни не требовались пояснения.

Айнзац, терпеливый и благодушный, как академик, слушал красноармейца, стоявшего рядом с Колей.

— «И скоро над всей Европой взовьется великое знамя свободы народов…»

— Хорошо.

— «…и мира между народами».

— Хорошо-хорошо. Направо.

Я подтолкнул Колю под локоть. Он нетерпеливо глянул на меня — ему не терпелось показать надменному фашисту подлинную русскую словесность. Я легонько качнул головой. Айнзац шагнул к Коле. Сказать я ничего не успел. Мог только со значением посмотреть Коле в глаза — может, поймет.

— А… какой прекрасный образчик степняка. Донские казаки в роду были?

Коля вытянулся по стойке смирно. Он был выше немца и несколько секунд глядел на него сверху вниз, не открывая рта. Потом:

— Не могу знать, вашество. Родился и вырос в Питере.

— Прекрасный город, прекрасный. Даже как-то жаль называть его Ленинградом. Некрасиво, а? Даже если без политики. Мне кажется, неправильно. Санкт-Петербург — звучное имя. Сколько в нем истории! Я ведь там был. И в Москве. Надеюсь очень скоро увидеть их вновь. Так, ну покажи нам, что ты умеешь.

Коля поднес к лицу газету и вперился в страницу. Сделал глубокий вдох, открыл уже рот — и рассмеялся, качая головой. Протянул газету немцу:

— Прошу прощения, вашбродь, никак не могу.

— О, не стоит извиняться. С такими плечами тебе в конторе делать нечего. Ты хороший человек, у тебя все будет в порядке.

Коля кивнул, улыбаясь офицеру, как ласковый дебил. Следовало отойти к неграмотным, но Коля, сунув руки в карманы, задержался:

— А вот у дружка моего, может, лучше выйдет.

— Ну уж точно не хуже, — тоже улыбнулся фашист. Шагнул поближе и оглядел меня с ног до головы: — А тебе сколько лет? Пятнадцать?

Я кивнул. Я не знал, что безопаснее — пятнадцать или семнадцать. Соврал инстинктивно.

— Дед с бабкой откуда?

— Из Москвы.

— Все четверо?

— Ага. —

Теперь я уже врал машинально, даже не задумываясь. — И родители тама познакомились.

— А ведь на русского ты не похож. Я бы решил, что ты еврей.

— Мы так его и дразним все время, — сказал Коля, ероша мне волосы, потому что шапку я перед офицером снял. — Наш маленький еврейчик. А он бесится. Но вы на нос поглядите, вашество. Если б я его родных не знал, верно б думал, что жидяра.

— Евреи с маленькими носами тоже бывают, — сказал немец. — Как и неевреи — с большими. Мы не можем допускать небрежности в допущениях. Несколько месяцев назад в Варшаве я видел еврейку, у которой волосы были светлее твоих. — Он показал на Колину голову, улыбнулся и подмигнул. — Причем, некрашеная была, понимаешь?

— Так точно, — скабрезно ухмыльнулся в ответ Коля.

— А ты не переживай, — сказал немец мне. — Ты еще молод. Всем нам в молодости бывает трудно. Так скажи мне, прочесть лучше своего друга сможешь?

Я перевел взгляд на газету.

— Вот это слово знаю, — сказал я. — «Сталин». И вот это, по-моему, «товарищ», да?

— Ну что ж, для начала неплохо. Он покровительственно мне улыбнулся, потрепал по щеке и взял у меня газету. Мне показалось, ему было неловко от того, что решил, будто я еврей.

— Очень хорошо, — продолжал он. — Составишь компанию своему другу в Эстонии. Несколько месяцев прилежной работы еще никому не вредили. И скоро все закончится. А ты, — обратился он к Вике, последней в шеренге. — Тоже еще ребенок? Что скажешь?

Вика пожала плечами и помотала головой, не подымая глаз. Неразвернутую газету она протянула айнзацу.

— Что ж, еще одна победа большевистской системы образования. Ладно, все втроем — налево.

Мы подошли к группе довольных неграмотных. Один рассказывал, что раньше работал на Магните, и несколько человек собрались вокруг послушать. Он описывал ужасную жару у доменных печей и как опасно разливать жидкий металл. За их спинами стоял предатель Маркова. На него никто не обращал внимания, а он потирал голые озябшие руки.

— Это был Абендрот? — шепотом спросил я у Вики.

Она покачала головой:

— Абендрот — штурмбаннфюрер. Четыре квадратика в петлице. А у этого только три.

Переводчик принялся считать пленных по головам, шевеля губами. Закончив, повернулся к айнзацу и объявил:

— Пятьдесят семь грамотных. Тридцать восемь неграмотных.

— Очень хорошо.

Солнце закатилось, холодало. Офицер пошел забрать свою шинель со стула, а охрана построила грамотных пленников в колонну по два и приказала двигаться. Те бодро махали своим неграмотным соотечественникам. Шагали они получше — уже не плелись, как днем. Ноги поднимались и опускались слаженно: ать-два, ать-два. Им хотелось хорошо выглядеть перед своими немецкими хозяевами — доказать, что они заслужили отправку в Выборг, где им предстоит читать газеты.