Гарибальди
Шрифт:
Пий IX нашел союзника в лице Луи Наполеона, ставшего к тому времени президентом Французской республики. Стремясь угодить выдвинувшей его католико-монархической «партии порядка», будущий император Луи Наполеон решил восстановить папу и уничтожить Римскую республику. Он воспользовался для этого следующим предлогом. Республиканское большинство французского Учредительного собрания настаивало на том, чтобы французская армия пришла на помощь пьемонтцам в их борьбе с Австрией. Вскоре после поражения пьемонтцев под Новарой (23 марта) Учредительное собрание в Париже постановило (30 марта): «Если исполнительная власть для более верного обеспечения неприкосновенности пьемонтской территории и для более твердой охраны интересов и чести. Франции считает необходимым подкрепить дипломатические переговоры частичной и временной оккупацией
25 апреля французская армия в восемь-десять тысяч человек под командой генерала Удино высадилась в Чивита-Веккии. Генерал получил от президента инструкцию «не признавать Римской республики, триумвиров и Национального собрания, но вежливо обращаться с каждым из членов его в отдельности, мирным и дружеским образом (?) оккупировать Рим; но в случае, если жители его окажутся настолько глупы, что окажут сопротивление, — применять вооруженную силу».
В ответ на упреки радикальных элементов Парижа Луи Наполеон лицемерно уверял, что он лишь собирается «спасти» Рим от «нашествия иностранцев, собравшихся в столицу со всех концов Италии и угнетающих римских жителей». Разумеется, к таким «иностранным демагогам» он причислял Мадзини и Гарибальди.
Генерал Удино не рассчитывал на серьезное сопротивление и презрительно заявил итальянским делегатам: «Les Italiens ne se battent pas» («Итальянцы не умеют драться»).
Но скоро Гарибальди и его легионеры показали наглым интервентам, что итальянские патриоты умеют отлично драться, когда дело идет о защите свободы и родной страны.
«1-й Итальянский легион» Гарибальди по-прежнему стоял в маленьком городке Ананьи; тотчас после провозглашения республики Гарибальди пришлось уехать из Рима. Несмотря на просьбы Гарибальди, его «друг Пиппо» — Мадзини (с марта он фактически являлся главой триумвирата и диктатором) упрямо не соглашался на перевод легиона в столицу. Революционная решительность Гарибальди пугала Мадзини. Он предпочитал держать героя Монтевидео в почтительном отдалении. Он знал, что Гарибальди с осуждением относился к его нерешительности и не разделял его мистически-религиозных взглядов на революцию. На этой почве у них происходили очень частые размолвки. Именно сейчас Мадзини мечтал осуществить свой лозунг «Dio e popolo» («бог и народ»). Свергнув тиранию папской власти, он хотел взамен ее установить… «демократию, распространяющую из Рима евангелие общественной любви».
Мадзини крайне снисходительна относился к контрреволюционным вылазкам духовенства и даже по отношению к явным шпионам из среды священников не принимал никаких репрессивных мер. Пасквили на священников были запрещены; епископу Чивита-Веккии не мешали сноситься с бежавшим папой; а когда брат папы был уличен в проповеди реставрации папской власти, его только выслали за границу. С такой же беспечностью относились триумвиры к проискам других политических врагов. Папские газеты распространялись беспрепятственно; французскому агенту Мерсье не мешали организовывать заговор против республики. Мудрено ли, что Мадзини в этой обстановке не хотел вмешательства Гарибальди, этого непреклонного революционера, «старого борца за свободу, который… знает цену дисциплине» [30] (как выразился впоследствии Ф. Энгельс), в дела триумвирата.
30
К. Маркс и Ф. Энгельс.Соч., т. XV, стр 104.
Гарибальди давно уже был встревожен происходящими событиями и рвался в Рим. Когда легион его находился в Субиако, 19 апреля, то есть за несколько дней до высадки войск Удино, Гарибальди писал Аните: «Да… предательство парализовало всякий великодушный порыв; мы опозорены; имя итальянцев будет посмешищем в любой стране мира. Я положительно стыжусь, что принадлежу к поколению, насчитывающему столько трусов! Но не думайте, что я упал духом, нет!
Тщетно его друзья и соратники пытались повлиять на правительство и добиться приглашения Гарибальди в Рим. Интересны письма начальника штаба гарибальдийцев Даверио. Излагая Мадзини один смелый стратегический план Гарибальди, он писал: «Дорогой Пиппо… вы еще не знаете хорошо этого человека. Уверяю вас, я каждый день обнаруживаю в нем новые и новые достоинства. Вы назначили Авеццану военным министром. Отлично. Но отчего же вы забыли о Гарибальди? Поверьте мне, этот человек может подавать отличные идеи и полезные советы; во всяком случае, он безукоризненно честный и преданный человек, и в этом отношении мало найдется ему равных!»
Враг находился почти у ворот Рима. И, только почуяв грозную опасность, Мадзини решился призвать на помощь Гарибальди.
В полдень 27 апреля 1849 года Гарибальди и его легионы, наконец, вступили в Рим. Весь Корсо оглашался радостными криками: «Он здесь, он здесь! Он приехал!»
Скульптор Джибсон, находившийся в то время в Риме, так описывал въезд в столицу воинов Гарибальди: «Это были загорелые, с давно нечесанными волосами люди, в конических шапках, украшенных черными, развевающимися в воздухе перьями, худые, запыленные лица их окаймлены всклокоченными бородами; ноги обнажены. Они столпились вокруг своего вождя, который ехал на белом коне, мужественный и красивый, величавый, как статуя».
Внешность самого Гарибальди художник Кельман описывал так: «Мы инстинктивно оглянулись: Гарибальди въехал в ворота. Высокого роста, хорошо сложенный, широкоплечий, с могучей грудью, хорошо очерчивающейся под форменной блузой, — он очутился перед нами. Его глаза были синие с фиолетовым отливом. В них было нечто замечательное, как по их цвету, так и по манере глядеть — прямой и открытой. Они поразительно отличались от черных сверкающих глаз его итальянских солдат, точно так же, как светло-коричневые волосы, ниспадающие по его плечам, были не похожи на их блестящие черные кудри. Лицо его было красным, загорелым. Крупные усы и светлая борода придавали его открытому овальному лицу воинственное выражение… На нем была красная блуза. На голове — маленькая черная шапка с черными страусовыми перьями».
Положение Рима было угрожающим. В среде римских триумвиров и депутатов царили смятение и нерешительность. Триумвир Армеллини пытался даже доказывать, что следует «дружески принять французские войска, так как они окажут помощь против австрийцев».
Когда два делегата римского правительства, отправленные в Чивита-Веккию с решительным протестом против насилия, встретились на полпути с представителями Удино — полковником Лебланом и двумя другими офицерами (25 апреля), — Леблан был «страшно поражен» этим протестом и «возмущен» неуместным термином «вторжение».
— Помилуйте! — воскликнул бравый французский полковник, симулируя благородное негодование. — Ведь основная цель нашей экспедиции — защитить вашу республику от австрийцев! Мы намерены поддержать правительство, избранное большинством народа, и добиться полного примирения Пия IX с римским народом.
Но римское правительство уже поняло подлинные намерения врага и постановило «на насилие ответить насилием». Мадзини отказался от своей идеализации «братской Французской республики», и Рим начал готовиться к обороне. В течение целой недели велась лихорадочная работа. Четыре литейные печи пылали день и ночь. Спешно изготовлялись снаряды, отливались пушки, чинились испорченные орудия. Под наблюдением опытных мастеров женщины и дети изготовляли порох и патроны. Баррикадная комиссия (Чернуски, Каттабене, Кальдези) организовала укрепление каждой улицы, всех городских ворот. В одном из своих воззваний они писали: «Наука баррикадного боя доступна всякому. Главное, это раз навсегда решить: «Мы больше не хотим владычества духовенства!» Французы хотят нам преподнести этот подарок. Пусть они оставят его себе… Граждане, сохраняйте лишь тот порядок, который они называют «анархией», — и республика победит!»