Гарибальди
Шрифт:
Чтобы спасти Рим, надо было взять эту позицию, и Гарибальди повел своих героев в этот замечательный бой.
«Рано утром, — вспоминает Гарибальди, — нас разбудил гром канонады и ружейных выстрелов у ворот Сан Панкрацио. Забили тревогу. Утомленные легионы мгновенно вооружились и двинулись к месту битвы… Я велел атаковать «Казино Четырех Ветров». Я чувствовал, что от этого зависело спасение Рима».
Началось достопамятное сражение 3 июня, не имеющее себе равных даже среди многочисленных победоносных сражений гарибальдийцев. Это была беспримерная штыковая атака, кровопролитный рукопашный бой. Мужеством и самоотверженностью гарибальдийцы пытались возместить численное преимущество отлично вооруженного врага. Первыми в бой кинулись Мазина и Леджиеро во главе отряда храбрецов.
Отчаянные усилия Гарибальди спасти город и удержать виллу Корсини были сопряжены с огромными жертвами. После гибели Мазина и Перальто в атаку бросился Дандоло с шестьюдесятью бойцами, из которых погибло двадцать пять, сам Дандоло был смертельно ранен. Но «Vascello» («Корабль») — важный ключ к позициям — все же перешел в руки защитников города. Французы в беспорядке отступили. Затем явилось новое подкрепление… Почти все офицеры батальона Манары погибли. Гарибальди послал старика Паллини с приказом Манаре: «Не щадя жизни, до последней минуты удерживайте Vascello, так как в этих стенах заключается единственная возможность защитить Рим, спасти, граждан и честь нашего оружия».
Сперва Vascello защищался отрядом Сакки, затем оборона этого пункта перешла в руки Манары и, наконец, Медичи…
Сражение 3 июня стоило Гарибальди тысячи человек ранеными и ста восьмидесяти убитыми. И все же Рима спасти не удалось. Между тем, если бы еще 30 апреля была исполнена просьба Гарибальди, если бы ему доверили верховное командование республиканскими силами, господствующие над городом позиции не оказались бы в руках неприятеля. Главнокомандующим продолжал оставаться все тот же Росселли, самоуверенный военный теоретик, человек, лишенный веры в народное дело. Впоследствии он обвинял Гарибальди, что тот «испортил замечательный проект» обороны, подготовленный им, Росселли.
«После 3 июня, — писал Гарибальди в «Мемуарах», — не могло быть и речи о спасении Рима. С той минуты, как 40-тысячная армия французов с 36 орудиями и неограниченным количеством снарядов, имеющая возможность свободно получать подкрепления со стороны моря, оказалась в состоянии беспрепятственно подступить к городским стенам, — вопрос о сроке падения осажденного города был предрешен с математической точностью. Единственным утешением в такие минуты является лишь возможность с честью погибнуть на своем посту».
Тем не менее Гарибальди ухитрился защищать Рим в течение еще целого месяца, отстаивая каждый клочок римской земли. В эти трагические недели гарибальдийцы совершили немало исключительных подвигов.
12 июня, закончив подготовительные осадные работы, Удино прислал письмо, обращенное к жителям Рима. «Мы не несем вам войны, — нагло заявлял он, — напротив, мы пришли установить у вас порядок и защищать вашу свободу. Вы ошибочно истолковали в дурную сторону намерения нашего правительства. Мы просим вас пощадить исторический город, полный памятников античной древности. Если вы отвергнете наши предложения, ответственность падет на вас».
Это было неслыханным издевательством. Интервенты, вторгшиеся в чужую страну, с иезуитским лицемерием «молили» свои жертвы «пощадить памятники античной древности»!
Впрочем, лицемерие это пытались в самом Париже разоблачить республиканцы Законодательного
Это выступление послужило поводом к окончательному разгрому «партии Горы» и уничтожению всех республиканских свобод во Франции.
В эти тревожные дни Гарибальди не забывал о своем верном друге и неустрашимом товарище Аните. 1 июня он написал ей в Ниццу ласковое письмо, рассказывая о событиях в Риме и выражая беспокойство о ее здоровье.
«14 июня утром, — пишет Гарибальди в «Мемуарах», — мы завтракали в Вилле Спада… Я был несколько взволнован, так как только что приговорил к расстрелу одного нашего офицера-неаполитанца за то, что он струсил и покинул свой пост… Вдруг я услыхал в коридоре быстрые шаги. Дверь открылась, и я увидел Аниту, которая приехала ко мне в сопровождении Оригони. Дорогая Анита! Я прижал ее к своему сердцу. В эту минуту мне казалось, что все наши желания сбудутся!..»
Анита рассказала мужу о своих переживаниях. С опасностью для жизни пробиралась она через территорию, занятую неприятелем. В Тоскане ей удалось обмануть бдительность австрийских шпионов и избавиться от их слежки. Наконец она благополучно пробралась через французский фронт. Отныне Анита уже не расставалась со своим «Жозе» до самой своей смерти.
«В ночь на 29 июня последняя наша пушка была уничтожена неприятельскими снарядами, — продолжает Гарибальди в «Мемуарах». — Стены у ворот Сан Панкрацио и 9-й бастион рушились. Чтобы помешать исправлению брешей, французская артиллерия стреляла всю ночь. Это была ужасная ночь! Словно саваном покрыла она Рим. Бушевала гроза, сверкали молнии, и грохот громовых раскатов смешивался с громом орудийной канонады. В полночь гроза и грохот пушек стихли. В 2 часа утра снова грянули три пушечных выстрела. Неутомимые берсальеры вышли из Вилла Спада и бросились к воротам Сан Панкрацио. Обнажив шпагу, я помчался во главе их с пением национального гимна. Признаюсь, в эту минуту я потерял всякую надежду на будущее, у меня было только одно желание: умереть в бою! Я бросился со своими воинами в атаку. Во время этой кровавей стычки я неожиданно получил приказ Собрания: немедленно явиться в Капитолий… Галопом я помчался туда. Когда я появился в дверях Собрания, все депутаты встали и начали аплодировать. Я оглядывался в недоумении, не понимая, что могло их так воодушевить. Я был весь в крови, моя одежда пронизана пулями и изодрана штыками. Все закричали: «На трибуну! На трибуну!» Я поднялся на трибуну и был засыпан вопросами».
Это необычайное приглашение Гарибальди с линии огня в Капитолий объяснялось неотложной необходимостью решить: продолжать оборону города или нет? Мадзини заявлял, что и слышать не желает о капитуляции. При всеобщем гробовом молчании он приблизился к трибуне, взял лист бумаги и, разграфив его на три столбца, написал вверху каждого следующие три предложения: I. Капитуляция. 2. Защита Рима баррикадными боями на улицах города, упорная защита каждой пяди земли. 3. Уход из Рима правительства, Собрания и войска с тем, чтобы начать войну с австрийцами.
Мадзини предложил каждому написать свое имя в одном из трех столбцов. За капитуляцию не было подано ни одного голоса.
В эту минуту в Собрание явился Гарибальди. Он не намерен был скрывать истинного положения вещей и напрямик объявил, что защита города невозможна.
— Правда, — добавил он, — можно еще завязать баррикадные бои по ту сторону Тибра, при том условии, если все население за два часа успеет перебраться в глубь города. Я должен, однако, поставить вас в известность, что даже такая самозащита может отсрочить падение города всего на несколько дней. Рим могла спасти лишь неограниченная военная власть энергичного военачальника, но меня не послушались. Сейчас уже поздно… Теперь не остается ничего более, как выступить из Рима с остатками храброго войска и драться за наше знамя до последней капли крови.