Фея
Шрифт:
— Ой, Ира, ты уже приехала? Мы с твоим отцом должны отъехать в Город Роз для подписания контракта. Боюсь, задержимся там на неделю. Будет суд, — тараторила она. Она говорила все на одном дыхании. Думала, наверное, что времени поболтать у нее не будет. — Ну, рассказывай, что у тебя нового? Ой, доченька! У меня такие новости! — всполошилась она, быстро вытерла мокрые руки полотенцем и побежала прочь из кухни.
Меньше чем через минуту она вернулась с каким-то небольшим конвертом. Это было приглашение на новогоднее мероприятие, банкет в юридической
— Вот, вчера утром пришло. Помню, как в первый раз на это мероприятие пошла. У меня платье было такое длинное, в пол, кружевное, с рюшами. Ой! — спохватилась она, увидев, что кофе горит. — В общем, подумай насчет него. Лет десять этот «бал» не устраивали.
— Почему я не знала? — оглядев маму скептическим взглядом, я вскрыла конверт и достала письмо.
— Ты была слишком маленькая, чтобы ходить туда, а я потеряла интерес к этому, так как старалась работать и следить за вами, моими детьми.
Ага, конечно, следила она. Лет в пятнадцать Илья баловался на рельсах, курил и развлекался с пацанами. В то время мы жили недалеко от железнодорожных путей. И ходили слухи о закрытии путей, но его чуть не сбил поезд, когда он с ребятами прыгали на них. Илья получил психологическую травму и ненавидел выходить из дома без отца или меня. Маму, говорит он, не помнит в то время.
Впрочем, и я часто попадала в ситуации, где не участвовали мои родители. Они и до сих пор не знают о них, о всяческих ссадинах, драках или разборках. Мне доставалась участь свидетеля, зачинщика и защитника. Но я не умела драться, никогда. Меня никто не спасал. Разве что Илья однажды вступился, но было уже поздно.
Я отнесла чемодан в свою комнату и решилась отложить разбор грязного белья на завтра, послезавтра, следующую неделю, через три года и так далее. Поскольку я очень ленивая в этом плане.
Умывшись от макияжа, я переоделась в ванной в теплую пижаму и вернулась в комнату. Споткнувшись о чемодан и перелетев через комнату, я приземлилась на пол, зацепившись подбородком за угол кровати. Я чувствовала, как левую кисть жгло чуть ниже костяшек. Приглянувшись в неярком освещении лампы, я увидела огромную царапину и несущественные капельки крови. Подбородок болел, и, кажется, будет синяк на утро. Неудачник по жизни, что ж тут сказать.
После получаса ерзания в постели и прокрутки в голове любимых песен, я все-таки включила ночник и достала из тумбочки книгу. Я безумно люблю читать. Если бы меня спросили, кто же мой любимый автор, я бы зависла на три недели и так и не дала бы ответ.
Пожалуй, мне ближе всех Джейн Остин. Исходя из ее биографии*, она так чудесно описывала любовь между молодыми людьми и их бракосочетания, что я умилялась, иронично улыбалась или иногда даже плакала. Что-то в ее манере письма было затягивающее. Над ее утонченными шутками можно действительно посмеяться.
«Нортенгерское аббатство» я прочла
***
На утро я проснулась со звоном будильника. Я проспала два, мать его, часа. Чувствую себя бессильной перед всем миром. Как я буду писать лекции — не знаю. Если ставить диктофон, то нужно делать еще какие-то пометки в заголовках.
Посмотревшись в зеркало в ванной, поняла: синяк приличный, замазать получится с трудом. Косметику я безумно любила, любила создавать яркие образы, но до жути ненавидела огромное количество краски и штукатурки на лице, которые валятся кусками.
За ночь я не выкурила ни одной сигареты, поэтому на утро чувствовала себя не в своей тарелке. Есть совершенно не хотелось. Пришлось выпить кофе, выкурить сигарету и заесть это все шоколадным пирожным (вкусное, блин), чтобы принять нужные таблетки. Да, я даже не могла спокойно себе устраивать голодовки.
На часах шесть утра. Что делать два с половиной часа до пары? Собираться, одеваться, принимать таблетки, собирать лекции, личные вещи, канцелярию, себя по кускам вновь и вновь; все сочинения, рефераты и тесты я отправила по почте преподавателям. Я свою часть договора выполнила. Их задача — не возникать и ставить мне оценки. Как все просто звучит. Как же это трудно на самом деле.
На улице стоял невыносимый холод. Илья должен заехать за мной на байке, чтобы отвезти на пары и позаботиться о моем поведении и состоянии. Прождав минуты четыре, мне пришло сообщение о том, что на главной улице ужасные пробки. Отписавшись о своей пешей прогулке, я поспешила.
Жуткий ветер дул в лицо. Я прикрыла глаза. Снег летел в лицо. Ужасная метель. Ненавижу зиму. Просто ненавижу. Самое бесполезное время года, еще и холодное и невыносимое. Люди уже придумали все, что только можно, чтобы развлекаться зимними штуками, но не зимой. Когда отменят зиму?
«Зима — это классно». Так говорит моя любимейшая подруга. Конечно, что уж там, жить в пяти минутах от универа и не париться по поводу погоды. Хоть в купальнике вышла, добежала и — уже тут. Зима — это холодно, морозно, ветрено и отвратительно.
На пары я спешила как могла. Меня сносило, потому что я потеряла немного килограмм. Бедра стали немного меньше (чему я очень рада), стресс ввел меня в депрессию, и я почти перестала есть. Мама удивилась, когда увидела мои выпирающие ребра и тазовые косточки.
Родители уже уехали, и я не знала, что делать целую неделю в сплошном одиночестве. На скуку я особо не рассчитывала, но предполагала, что буду все-таки одна и не смогу себя чем-то занять. Следует, наверное, вернуть к себе Илью и жить с ним припеваючи. Но захочет ли он?
***
Сидеть на немецком — ужасно скучно, что бы там не говорили слишком умные, которые незаметно для себя выпендриваются своими знаниями и интересами. Немецкий — самый непонятный язык. В нем существует куча артиклей, падежей, множественных чисел, несколько разных порядков построения предложений.